Deathbringer

      Музыка пульсирует вокруг, накатывает волнами, как тошнота. Мир плывёт и качается. К горлу подкатывает ком. До чего же здесь душно.       Ведьма в остроконечной шляпе и полосатых чулках спрашивает участливо:       — Эй, подруга, ты в порядке?       Кэссиди не в порядке. Кэссиди задыхается. Задыхается здесь, среди монстров и призраков, оборотней и фей. Задыхается в толпе.       Задыхается везде, где бы ни находилась — даже у себя дома, и только поэтому, вероятно, согласилась прийти на эту вечеринку.       Она отмахивается от сочувственных вопросов, от рук и когтистых лап, пытающихся её коснуться. Шатаясь, проходит к выходу — плывёт в море тел, весёлых и пьяных. Выбрасывается, как рыба на берег, в прохладу ночи.       — Счастливого Хэллоуина! — желает ей кто-то вслед.       Она не оборачивается. За ней закрывают дверь. Снаружи идёт дождь — по-осеннему стылый и неприветливый. Всего час назад на улицах толпился народ самого разного возраста: дети бегали от одного дома к другому, выпрашивая сладости, взрослые собирались в компании, чтобы вместе пойти куда-нибудь праздновать. Но ливень разогнал и тех, и других: теперь все попрятались по домам, где тепло и уютно.       Ледяная вода затекает за воротник. В темноте Кэссиди идёт, сама не зная, куда, без направления и цели. Ухмыляющиеся фонари-тыквы подмигивают ей у каждого порога. Светящиеся скелеты смотрят на неё с окон и крыш безразличными пустыми глазницами. В голове бьётся набатом: с меня хватит. С меня хватит. Я больше не могу, не могу, не могунемогунемогунемогуне…       Тень закрывает её от дождя и оранжевого света фонарей.       — Бедняжка, — произносит рядом низкий бархатный голос, в который можно укутаться, как в одеяло. — Ты совсем промокла.       Она оборачивается. Женщина рядом держит над ней зонт, улыбаясь; на ней — обычный офисный костюм. Красные пиджак и брюки, бледная грудь в вырезе блузки. Расстёгнутое чёрное пальто. Гладкие чёрные волосы спадают по плечам, как воды Стикса. Вызывающе яркие алые губы.       — И кого ты изображаешь? — спрашивает Кэссиди невпопад, засмотревшись на лицо, будто выточенное из белого мрамора. — Офисное проклятие?       Незнакомка всё ещё улыбается. В её тёмных глазах не отражается свет.       — Ты устала, — не спрашивает, а говорит она.       Её голос — это горячий глинтвейн зимой и мягкая постель после тяжёлого дня. Её голос — это обещание и соблазн.       Её голос — это песнь сирены.       Тело наливается свинцовой тяжестью.       — Да, — говорит Кэссиди искренне. — Да. Я очень… очень устала.       Незнакомка протягивает руку. Ласковым жестом заправляет ей за ухо прилипшую к щеке прядь волос. Кэссиди стоит и не шевелится, позволяя оцепенению захватить себя целиком.       — Не хочешь выпить кофе? Где-нибудь, где тепло и сухо.       И она, конечно, зовёт её вовсе не в кафе, потому что в этот час — сколько сейчас времени? — всё уже давным-давно закрыто. Кэссиди замечает машину, припаркованную рядом с тротуаром: незнакомка хочет куда-то её увезти.       Кэссиди понимает. Кэссиди знает, чем заканчиваются такие знакомства на улице. Раньше — когда-то — давно ли? Сколько это уже длится? Сколько ещё она сможет выдержать? — она бы, вероятно, испугалась. Вежливо отказалась бы, а потом развернулась бы и пошла бы к ближайшему дому как можно быстрее, чтобы её не догнали. Не позвали. Не настаивали на своём. Неважно, мужчина это или женщина: опасность несут и те, и другие, когда гуляешь по ночам одна.       Но сейчас…       Сейчас она ловит себя на том, что ей абсолютно всё равно.       Она очень устала. Это правда.       — Почему бы и нет, — произносит она.       Перед ней приглашающе распахивают дверь машины. Кэссиди садится на переднее сидение и всю дорогу просто смотрит в окно — на косые струи воды и городские огни, едва-едва разгоняющие темноту ночи. Она ничего не спрашивает. Ничего не рассказывает. Серое удушье клубится внутри: она дошла до точки.       Её привозят в роскошный дом с частной парковкой и двухэтажными апартаментами. Приглашают в квартиру — просторную и уютную одновременно. Дорогая мебель в тёмных тонах, картины на стенах. Безупречно чистая кухня, где на стене, отделанной чёрной плиткой, красуется целый ряд разноразмерных ножей, начищенных до блеска.       Кэссиди оцепенело смотрит на эти ножи, пока незнакомка бесшумно подходит сзади.       — Ты вся дрожишь, — произносит ей на ухо всё тот же глубокий голос. Голос так близко, что кожи должно касаться чужое дыхание; но воздух рядом с ней по-прежнему неподвижен. — Давай снимем с тебя все эти мокрые тряпки, хорошо? Я дам тебе свой халат.       Кэссиди кивает. В тёплой квартире её запоздало настигает холод — мокрый карнавальный саван неприятно липнет к телу. Ещё пару часов назад ей казалось это почти забавным. Капая водой на голый пол, непривычно лишённый ковров, она проходит за незнакомкой в гостиную. Перед электрическим камином стоит кожаный диван и низкий журнальный столик. Окна завешаны тяжёлыми плотными шторами. В углу — большое старинное зеркало, накрытое сверху тёмной тканью.       — Показать тебе ванную, чтобы переодеться?       Но Кэссиди раздевается прямо там, не стесняясь чужого присутствия. Сдирает с себя саван и колготки, представляя, что сдирает с себя кожу — сдирает человеческую шкуру, приросшую слишком плотно. Швыряет всё на пол. Остаётся в одном белье, чувствуя, как взгляд хозяйки квартиры проходится по её выступающим лопаткам и бледным шрамам на рёбрах.       У незнакомки шаги, как у кошки: крадущиеся шаги хищника. Никакого халата Кэссиди не предлагают. Никакого кофе — тоже. Нестерпимо холодные пальцы касаются её плеча, её спины. Очерчивают позвоночник — кожа мгновенно покрывается мурашками. Гладят шею — там, где лихорадочно бьётся пульс.       — А ты очень… смелая девочка, правда?       Кэссиди слегка поворачивает голову: кусочек пыльного зеркала выглядывает из-под покрывала внизу. В зеркале отражаются её босые ноги.       Там, где стоит незнакомка — совсем рядом, так близко, что некуда отступить, все пути отрезаны, — там не отражается никого. Это очень старое зеркало, судя по раме. Таких уже не делают. Раньше, меланхолично произносит в памяти голос экскурсовода в музее, зеркала делали с покрытием из серебра…       Она разворачивается. Поднимает взгляд.       — Нет, — отзывается она горько. — Но я устала бояться.       Никогда прежде она не встречала ещё таких бездонных чёрных глаз.       Ладонь — ледяная, как могильная плита — ласково накрывает её щёку.       — Чего бы тебе хотелось, милая?       Ничего, думает Кэссиди.       Покоя, думает Кэссиди.       — Тебя, — говорит Кэссиди хрипло — и подаётся навстречу.       У поцелуя привкус металла.       Её встречают голодный рот и уверенные, опытные руки. Языком по зубам — слишком острые клыки оставляют солёные ранки — жар поднимается изнутри, заглушая холод, заглушая безразличие. Они падают на диван в гостиной, вцепляются друг в друга отчаянно и жадно; вспышками в сознании мелькают детали, которые Кэссиди не замечала раньше. В прихожей, вспоминает она, висела мужская куртка, но не было ботинок. Окна на кухне закрыты плотными жалюзи и зашторены так, чтобы ни одной полоски света не просочилось внутрь, когда наступит утро. В машине с пассажирской стороны на стекле снизу виднелись едва заметные багровые капли, давно засохшие — будто кровь брызнула у кого-то в салоне, и оттереть следы до конца не удалось.       И если она отстраняется, чтобы наглотаться между поцелуями живительного воздуха, — лёгкие горят, голова кружится, — то её партнёрше этого не нужно. Только одно дыхание раздаётся в тишине пустой квартиры.       — Не бойся, милая, — мурлычет незнакомка. — Сейчас станет хорошо.       И Кэссиди очень хочет ей верить. Может быть, думает она, на этот раз всё закончится по-другому. Не как обычно.       Может быть, сегодня всё просто закончится, раз и навсегда.       Неожиданно сильные руки сжимают её запястья — не дёрнуться, не оттолкнуть. Кэссиди не сопротивляется.       — Не бойся, — повторяют на ухо. В мягком голосе вдруг слышится рычание. — Больно почти не будет.       Распахнутый рот приникает к её горлу — она чувствует кожей, как мгновенно удлиняются чужие клыки — и запрокидывает голову, выдыхая с облегчением. Закрывает глаза, готовясь. Прощаясь.       Шею пронзает болью. Горячая кровь стекает на плечо и ключицы. Голова кружится всё сильнее, и боль, как ей и обещали, очень быстро заканчивается…       …а потом возвращается, но уже не в области горла.       Колючие тени опутывают сначала её, а затем — женщину, прижимающую её к дивану. Бесплотные чёрные лозы оплетают мертвенно-белое тело… и впиваются в добычу.       Незнакомка по-звериному шипит, сильнее сжимая зубами горло Кэссиди. Лозы в ответ сдавливают её собственную шею — и душат, пытаясь выдавить жизнь из той, в ком её давно нет.       Потом Кэссиди сталкивает её с себя на пол. Садится, тяжело дыша. Её бьёт крупная дрожь.       Несколько долгих секунд они в полной тишине изучающе смотрят друг на друга.       Лозы неохотно отступают, втягиваются обратно в тело Кэссиди, заботливо латая раненое горло. У незнакомки безжалостно разодраны руки и рот — и её раны тоже затягиваются за считанные мгновения.       — Ну, — говорит Кэссиди слабо, не смея взглянуть на женщину на полу, — полагаю, сойдёмся на том, что сегодня голодными останемся мы обе.       И она ожидает чего угодно — страха от столкновения с неизвестным, злости от прерванного ужина, удивления или отвращения, — но она точно не ожидает услышать смех.       Прекрасная незнакомка смеётся, словно услышав лучшую шутку в своей жизни, и элегантно поднимается с пола. Уходит в ванную, возвращается оттуда с двумя халатами — для себя и для Кэссиди. Протягивает ей руку.       — Не знаю, что это было, — говорит она весело, — но теперь я просто обязана угостить тебя кофе, как предлагала. Пойдём. Мы, кажется, начали знакомство не так, как полагалось. Меня зовут Ванесса, если тебе интересно.       Кэссиди поднимает взгляд. Её запоздало накрывает осознание: никто не умер. Никто не пострадал. Сердце в груди бьётся, как птица в силке. Исправно качает кровь.       Сегодня — никаких смертей. Сегодня она не убийца.       Впервые за вечер она улыбается, сама себе не веря.       — Как насчёт сделки, Ванесса? — спрашивает она неожиданно для себя. — Я расскажу тебе, кто я. А ты расскажешь мне, зачем тебе зеркало, в котором ты не отражаешься.       Ванесса ухмыляется. В её тёмных глазах — обещание и искушение. В её тёмных глазах — любопытство монстра, наткнувшегося на себе подобного в охотничьих угодьях.       Сегодня, решает Кэссиди, отличная ночь, чтобы жить.