...
5 ноября 2021 г., 15:14
Кричать хочется; обезболивающее в капельнице закончилось несколько часов назад.
Алтана глаза открывает медленно, нехотя. Сил перевернуться или позвать медсестру нет, она рот открывает, чтобы закричать, но получается только сдавленный стон. Левая нога болит так, будто ее заново кто-то ломает прямо сейчас. На глазах появляются слезы. Ладонью упирается в стену, пальцы скользят, рыдать. Рыдать, хочется только рыдать и выть от боли. Наконец удается нащупать заветную кнопку вызова персонала.
Перед глазами черные и фиолетовые вспышки, она их жмурит и почти не слышит, как дверь открывается. Снова рот открывает, но язык не слушается. Тело вообще не слушается уже который месяц, и хочется только кричать-кричать-орать.
А еще сдохнуть.
Выпросить у кого-нибудь их охраны пистолет и пустить себе пулю в висок по-тихому.
Потому что это не жизнь. Это бесконечный цикл боли, в котором Алтана пребывает уже которую неделю, не имея ни малейшего представления, закончится все это когда-нибудь или нет.
Сегодня, судя по всему, не ее день. Потому что пустую тару медсестра забирает, что-то лопочет про визит врача и плановый обход в одиннадцать. И забивает последний гвоздь в гроб:
— В соответствии с предписанием врача обезболивающее пока не положено.
— Чт-что?..
Голос дрожит, дышать получается через раз. Алтана глаза открывает и смотрит вроде перед собой, но сосредоточиться никак не может.
— Отдыхай, — и этот сочувствующий тон.
Бедная девочка, такая молодая, а уже с перебитыми ногами.
Милая хорошая девочка, такая красивая, а инвалидом останется на всю жизнь.
Алтана знает, что говорят у нее за спиной. Слышит иногда доносящиеся из коридора голоса. И ненавидит. Ненавидит-ненавидит-ненавидит каждую сказанную фразу до исступления.
— Вы не можете…
Говорит уже в спину, собирает последние силы, чтобы приподняться на локтях и выдохнуть вслед:
— Это негуманно. Мне больно, сделайте хоть что-нибудь!
Собственная беспомощность выбивает. Но медсестра оборачивается в самом дверном проеме, смотрит со своей херовой жалостью во взгляде и произносит:
— Мне жаль. Врач скоро придет. Потерпи пока.
Если бы на тумбочке рядом было хоть что-то, Алтана бы кинула прямо в нее. Попала бы в закрывающуюся дверь, но все равно бы кинула. Только на тумбочке пусто, как и в ее этой новой жизни. Ноги болят так, что хоть на стенку лезь. И на мгновение она уже представляет, как вопит на все отделение. Как кричит, и воет, и заходится в истерике.
Но ничего не помогает.
Сколько бы денег брат ни спускал на ее лечение, некоторые вещи врачи отказываются делать, даже с приставленным к их виску пистолетом. Некоторые вещи приходится просто терпеть. Она падает обратно на подушку и лицо ладонями закрывает. Слез никто не видит; не то чтобы здесь вообще кого-то осуждали за слезы.
Не то чтобы эти стены не видели слез.
Новую банку морфия она все же получает, пускай и не своевременно. Банку морфия и отборный мат из коридора. Уставший и утомленный болью мозг пытается услышать родные интонации, но голос не мужской, хотя и грубый. Да и с чего бы брату бросать все свои дела и срываться к ней в больницу, раз уж она давно не при смерти?
Алтана голову подушкой закрывает и забыться то ли сном хочет, то ли самой настоящей комой.
А потом дверь открывается, и все надежды о приезде брата можно похоронить в зародыше.
— Спишь, золотая?
Даже тихо. На секунду можно поверить, что с уважением к ее состоянию. Алтана жмурится, подушку сильнее к лицу прижимает, будто действительно может задушиться и не вступать в диалог.
— Накарябай в отчете, что я жива, и проваливай, — говорит как есть, прямо в подушку. Звук получается глухой.
Дверь закрывается с тихим щелчком. Алтана даже верит, что сегодня без препирательств и сложностей. А потом убирает подушку от лица и натыкается на хорошо знакомую ухмылку.
— Одеялко поправить? — спрашивает Влада. И хер там разберешь, издевается или и правда интересуется. Алтана терпеть ее за это не может.
— Уходи.
— Не очень вежливо вы общаетесь с гостями.
Влада предсказуемо к кровати подходит, край куртки в сторону убирает, ощупывает одеяло, чтобы убедиться, что там нет ноги, и садится на самый край. Алтана смотрит на нее тупо, но больше не повторяет.
— Он прислал тебя, да? — получается совсем как-то жалко, но она продолжает. — Дай угадаю: очередная важная встреча, подписание какого-то договора и все, что угодно, что важнее родной сестры.
Алтана почти ждет какую-нибудь глупую неуместную шутку. Никак не то, что Влада взгляд потупит куда-то в пол, сотрет с лица самоуверенную ухмылку и ладонь положит поверх ее ног. Значит, права. Значит, все действительно так. Алтана отворачивается, чтобы проще было сдерживать слезы. В этом треклятом месте постоянно хочется плакать. В этой новой жизни, которая совсем не ощущается своей собственной, остается место исключительно для боли в ногах, слез и бесконечной жалости к себе.
— Ненавижу, когда он так делает.
Влада кивает несколько раз. Как тупой и бесполезный болванчик. На мгновение Алтане кажется, что пнула бы ее, если бы были силы.
Если бы ноги слушались.
— Боюсь, на сегодня тут только мы с тобой, вашество, — наконец произносит Влада, поднимая взгляд. — Погулять хочешь?
— Нет, — хлестко и резко. — Больно.
И в голове сразу раздраженный голос старшего брата, повторяющий, что нихрена ей давно не больно, что ей просто нравится жалеть себя и валяться на больничной койке, тратя его деньги и нервы.
Вот бы и правда все было так.
Алтана утирает влагу с щек и глаз, садится. Это даже слезами назвать нельзя, но позориться не хочется. Давать лишние поводы для насмешек — тем более. И замирает, когда Влада одеяло в сторону откидывает и тянется к ее стопам.
— Ты что творишь? — с раздраженным шипением.
— И незачем сразу защищаться, — вот и весь ответ.
Чужие пальцы ног касаются мягко. Влада их к себе на коленки закидывает.
— Меня, — говорит, — ты не ждала, конечно, но я тоже могу составить неплохую компанию.
— Сомневаюсь.
Пальцы гладят стопы, щиколотки. И подушечки у нее грубые, но руки теплые. Хоть какая-то чувствительность, видимо, все же есть. Алтана напрягается, смотрит так пристально, будто контролирует каждое движение. Взгляд у Влады внимательный, но в разы спокойнее. Она разминает чужие ноги осторожно, больше даже гладит. И уголок губ едва-едва приподнимается.
В тишине палаты колко и неуютно. Или все дело в том, что Алтана чувствует себя уязвимой. Снова чувствует себя уязвимой, не понимая, почему сразу не наорала. Почему не послала, а все еще следит, но позволяет.
Поддается.
И почему ей всегда хочется поддаваться?
Влада то ли не замечает этого, то ли вид делает, что не замечает.
— Уже придумала, куда поедешь первым делом, когда тебя выпишут?
Алтана ловит чужой взгляд и закипает заранее. Готовится к очередной насмешке, выискивает в словах издевку, но Влада и бровью не ведет. В лице не меняется, пальцами мягко ведет по щиколоткам и касается лодыжек.
— На кладбище, — мрачно буркает Алтана.
— Так сразу? — и насмешка наконец появляется. — Это сколько же лет ты тут планируешь убить, золотая?
— Мы все знаем, что я не выйду отсюда на своих ногах, — говорит Алтана. Прядь волос начинает теребить нервно. Как давно она их не причесывала? Там на затылке, наверное, целый клок, который проще отрезать, чем разобрать. — А утверждать иное — врать себе.
— Почему же сразу врать?
— Я думала, что у тебя есть мозги, Дракон. Видимо, ошибалась.
Влада коротко смеется, кивает.
— Конечно, милая. Я тупая как пробка. И несу всякий бред.
Но улыбка все равно теплая. Улыбка такая, что на какие-то мгновения хочется вцепиться к нее обеими руками, носом уткнуться в шею и не отпускать.
Алтана давит в себе порыв, Алтана запрещает себе дурацкие и неуместные чувства.
Ей семнадцать, а улыбки Влады временами как будто что-то значат.
Ей семнадцать, а вся ее жизнь уже кончена.
— Вот тут болит, когда трогаю? — спрашивает Влада и взгляд с ног переводит на нее. Алтана лишь отрицательно мотает головой и напоминает себе, что придумала себе все. Что так давно не чувствовала себя нужной хоть кому-то, что теперь готова поверить в то, что все это не из-за денег, которые брат отваливает наемнице, лишь бы кто-нибудь из конкурентов не решил добить недобитую Дагбаеву.
Они молчат, и совсем не сразу, но Алтана перестает контролировать каждый жест Влады. Откидывается на спинку кровати, палится куда-то в полоток и задумчиво выдыхает:
— В парк аттракционов.
— Чего?
— Говорю: первым делом я бы поехала в парк аттракционов. Американские горки и мертвая петля — вот чего мне сейчас хочется. Можешь начинать смеяться.
Тишина. Большой палец чуть давит на подъем стопы, Алтана глаза прикрывает и считает до десяти.
— Меня с собой возьмешь?
И это, пожалуй, самое непредсказуемое из того, что можно услышать от Влады.
Она вся непредсказуемая, выбивается из стандартной схемы поведения. И как только Алтане кажется, что она ее просчитала, обязательно происходит что-то подобное.
Алтана глаза открывает, переводит взгляд на нее, несколько раз тупо моргает. Надеется, что послышалось. Может, задремала на несколько мгновений. Такое случается. Особенно, если учитывать количество морфия в крови.
— Ну так возьмешь? — снова спрашивает Влада.
Алтана медлит. Смотрит на нее, внутри снова что-то переворачивается и тонет. Иллюзия заботы иногда бывает лучше, чем совсем ничего. Главное — не посчитать иллюзию реальностью и не дать ей власть над собой.
— Если ты не будешь меня бесить, то я подумаю.
Короткая усмешка.
— Тебя бесит даже то, что я просто дышу рядом, золотая.
И то ли дело в чужих растянутых губах, то ли в нехватке внимания, но Алтана позволяет себе улыбнуться. Впервые за долгое время и уж точно в присутствии Влады. Она улыбается осторожно, едва заметно, а потом все шире. Лицо в ладонях прячет, сквозь пальцы на нее смотрит.
Снова не натыкается на насмешки.
Обволакивает чем-то мягким и до ужаса теплым — совсем как руки Влады, — когда та тянет ее стопу к губам, целует куда-то в подъем и говорит:
— Счастье тебе к лицу. Не позволяй какой-то херовой аварии испоганить тебе вообще все.
Возмутиться такой наглости хочется просто ужасно. Щелкнуть ее по носу, поставить на место. На момент упущен, Влада возвращает ее ногу к себе на коленки и спиной прижимается к изножью кровати.
— Все и так уже испоганено, — произносит Алтана, пытаясь игнорировать дурацкое ощущение, расползающееся теплом за грудиной. Ладони от лица убирает и сжимает края одеяла.
— Нихрена, — звучит в ответ. — Ты жива, а значит, все еще нихрена не испоганено.
Алтана улыбается.
Алтана смотрит на нее и абсолютно спокойно говорит:
— А теперь уходи, — и добавляет: — Не порть момент.
Влада кивает, давит короткую усмешку и ладонью проводит по ее стопам прежде, чем все же подняться с кровати и направиться в сторону выхода.
Никто не произносит этого вслух, но они обе знают, что Влада еще придет. Придет и снимет боль точно так же, как морфий, медленно втекающий в вену через капельницу. А ноги… Ноги будут еще долго болеть.
