Записки и юность

Годжо Сатору страдает огромной любовью к издевательствам над людьми. И особенно велика его любовь к круглосуточному мозгоклюйству уставшего от жизни Нанами: это и выражение дружественности ещё со школьных лет, и умиление от гнева, которое тет-а-тет Кенто не сдерживает, переходя беспардонно на имена, и какое-то неясное внутреннее желание вытащить из объекта шутливого внимания хоть какие-то эмоции — хотя бы раздражение, потому что чужие Нанами не раздражают в принципе. Недовольное бурчание у него всегда про близких, Сатору просек это давно — мелочь, а приятно. Делал ли он так в школьные времена? О, охотно — но в те годы Нанами, ещё совсем стройный и невысокий, прятал лицо за чёлкой и высоким воротом, бурча что-то о том, что надоело ему это слушать. Он был очень мил, и Сатору как-то даже жаль, что теперь нет к нему таких эмоций. Впрочем, неудивительно. Годжо, будучи в машине Иджичи и рисуя в очередной раз идиотские рисунки с посланиями из серии «пиписька!», на мгновение задумался о том старом, что всякий раз вызывает на лице глупую улыбку. Юность такая юность. Когда он был на третьем курсе, а милый кохай на втором, Кенто сам подошёл однажды к Сатору. Годжо тогда приятно удивился — обычно Нанами обходил его десятой дорогой, и только с Хайбарой ему это не удавалось, потому что Ю был чрезвычайно дружелюбен. Смущенный тогда юноша с длинной чёлкой и румянцем, доходившим до кончиков ушей, начал разговор серьёзно. «Годжо-семпай, не могли бы вы перестать издеваться надо мной». «Издеваться? Нанами-кун! Я всего лишь подшучиваю. От таких заявлений я могу и обидеться!» Зелёный неотрывный взгляд горел строгостью. «Вы мне сильно нравитесь, Годжо-семпай. Поэтому мне очень неприятно, когда вы так шутите надо мной». Годжо усмехнулся про себя, прокручивая эту фразу в мыслях, разбирая на буквы, собирая обратно. Очень мило. Но будучи подростком он тактично избежал этого факта, да и был тогда в тайных, но крепких отношениях с Сугуру, которого очень уж любил. Кохая было, конечно, жаль, но тогда у Сатору хватило ума действительно перестать подкалывать и без того огорченного Кенто. А теперь они взрослые. После встречи с директором, Сатору довольно побрел по общежитию, надеясь дойти до кухни и выпить чаю с моти, которые, наконец-то, осилил довезти до академии. Записка на розового цвета бумаге лежала в кармане форменных брюк, смиренно ожидая, когда, наконец, она дойдёт адресату. Адресат дошёл сам — вернее, Сатору узрел из коридора спину Кенто, занятого приготовлением кофе. Кофеварка шумела, а Сатору ходил очень тихо: он уверен, что его прибытие не услышали. Облокотившись о косяк, Годжо терпеливо дожидается, когда затихает устройство, и довольно протягивает: — Ко-о-охай. — Мы уже выросли из этих обращений, Сатору, — спокойно отвечает Нанами, не оборачиваясь. — И тебе здравствуй. Годжо мгновенно преодолевает расстояние между ними, становясь с довольной улыбкой за чужой спиной. Ладонь его тут же забирается в карман, доставая записку. — Да ладно тебе, Нанами-кун. Ты все такой же зануда! — Разве это то, что может когда-нибудь измениться? — Ох, ну не знаю, не знаю, — Сатору лыбится, как чеширский кот, продолжая беседу ближе к чужому уху. — В конце концов, ты не устал ещё упираться, кохай? Рукой Сатору бесцеремонно забирается в карман белых брюк, укладывая записку. Кенто от этого напрягается всем телом, и Сатору видит, как выступает на виске его жилка раздражения. Нанами недовольно покашливает, тактично намекая, что чужая рука уже слишком долго находится в его кармане. — Опять бестолковые рисунки? — Ну почему, бестолковые, — обиженно протянул Сатору, возвращая руку в свой карман. — Посмотри мои художества! Я же стараюсь! Сейчас Нанами без пиджака, в синей своей рубашке и развязанным галстуком, домашний будто. Он поворачивается к собеседнику, оставляя чашку на кухонной тумбе, облокачивается на её край, все тем же строгим зелёным взглядом осматривая хитрое лицо. Так бы однажды и врезал, да не поднимается рука. Сатору стягивает повязку, чтобы смотреть глаза в глаза — это честно, ведь Нанами тоже без очков сейчас. — Бестолковые. И не несут никакой информативной ценности. Сатору дует губы. — Эй! Ну чего ты вредный такой, Нанами-кун! — игриво бурчит. — Если тебе не нравятся мои записки, то будь добр согласиться на совместный обед! Мы же коллеги. — Нет, — Кенто, как отрезает, и берет все-таки чашку, выбираясь из действия морального давления к столу. Годжо этим недоволен — не может он не нарушать чужое личное пространство, будто чего-то не хватает тогда в разговоре между ними. — И почему, Кенто-кун, — спокойно спрашивает Сатору и садится напротив Нанами, наблюдая, как он забвенно пьёт, наверняка адски крепкий, кофе. — Я сколько лет тщетно пытаюсь с тобой подружиться, а ты ни в какую. Вредный. Нанами, когда их разделяет стол, чувствует себя спокойнее. Его лицо выглядит более умиротворенным, и строгость во взгляде мягчеет. Сатору редко видит что-то подобное, и, наверное, его голубые глаза сейчас особенно велики от этой картины. Нанами все ещё безумно мил — но уже совершенно иначе. — Я тебе доверяю и верю. Этого более, чем достаточно. — Разве это не про дружбу, Кенто? — Нет. Ты все ещё издеваешься надо мной. Недавние флешбеки дали о себе знать, и Сатору не сдержал усмешки — как вовремя подкидывает мозг воспоминания ему. Чуйка. — Неправда! Я хочу поднять тебе настроение! — Во-первых, это очень хреновый способ, а во-вторых, у тебя это попросту не получится, — Кенто вздыхает и расслабляется, прижавшись к спинке стула. Сатору практически ложится на стол, от этого оказываясь значительно ближе, и вопросительно заглядывает в зелёные глаза. — И почему же? — Я говорил тебе об этом ещё десять лет тому назад. Мысль доходит до Годжо не сразу. Сперва он непонимающе вскидывает брови, и затем в его голове происходит громкий щелчок. Глаза его огорошенно округляются. — Я тебя не понял. Что ты имеешь в виду? Кенто устало опускает на Сатору взгляд, уложив на стол ладонь. Сам собой вырывается тяжёлый, глубокий вздох, который, в общем-то, выражает все, что Нанами хочет сказать. Пару мгновений он молчит, всматриваясь в бесконечную, как сингулярность, голубизну, неволей в ней утопая. Нанами всегда побаивался их разговоров с глазу на глаз в буквальном смысле — он теряет при этом лицо, заметно млея. — Мы не можем дружить, Сатору, — спокойно продолжает Кенто, грустно улыбнувшись. — Уж прости. — Не прощу, — качает Сатору головой. — Я не понимаю тебя. Ты единственный, вокруг кого я кручусь, как мотыль, потому что действительно хочу, как полагается, подружиться. Что мешает? Ты ненавидишь меня и скрываешь? Вредничаешь? Страдаешь социофобией, а я об этом не знаю? Кенто вскинул бровь. — Ты дурной. Ничего из этого десять лет назад я тебе не говорил. Сатору ловит себя на том, что его дыхание приостанавливается на пару мгновений. В груди по-странному защемило, будто бы он тревожится и волнуется, хотя ему это совершенно не свойственно. Сатору понял Нанами, и пытается высмотреть в его глазах хоть что-нибудь из того, что было в них десять лет назад при том их разговоре, но видел лишь тёплое, усталое смирение. — До сих пор?.. — спрашивает негромко Сатору, и вся его игривость рассыпается, как обрушенное зеркало. — Всегда. Сатору обескуражен. Пару минут они смотрят друг на друга, убеждаясь, что разговор их реален, и что души обоих сейчас совершенно голы. Нанами — не кроется маской жёсткой серьёзности, Годжо — не прячет израненное сердце за беспечной игривостью. Но ему почему-то становится очень тепло. — Это ты дурной, — нарушает Сатору ласковую между ними тишину. — Пойдём сегодня в пекарню? Нанами молчит. — Мы взрослые, Кенто. — Поясни. — Нам ничего не мешает попробовать. Пойдем? Фоновая бесконечность сползает с пальцев левой руки, и Сатору тянется к чужой ладони, едва касаясь костяшек. Он правда смутно верит в услышанное, но у него нет никаких причин подвергать сомнению слова всегда честного Кенто Нанами, его кохая, человека, которому в этом месте он доверяет больше всего. И правда, им ничего не мешает — говорит Сатору сам себе. Нанами следит за чужой рукой пару мгновений, нескрываемо наслаждаясь нежными прикосновениями, а после — отрывает от стола свою ладонь и сплетает их пальцы. — Пойдем, Сатору.