Двери, закрытые настежь

Утром, направляясь в ванную, обнаруживаю Никиту уже одетого и готового к выходу из дома. Здоровается, стоя в прихожей, и, шнуруя кеды, сообщает, что ключи он взял, кота покормил, а мне оставил завтрак на плите. Киваю, еще до конца не проснувшись, и подавляю в себе желание напомнить ему, что еще вчера сказал, что ему не нужно отрабатывать свое пребывание в моей квартире. Раз уж ему так легче — пусть. К тому же, если готовил мне, значит, и сам поел. Угукаю в благодарность и, потирая босой стопой подвернувшегося под ноги кота, вспоминаю, как вчера Никита, стоя у этой же двери, требовал его выпустить. А сегодня — надо же, завтрак. Странный он все-таки. — У тебя футболка наизнанку надета. — А? — смотрит сначала на меня, потом, опустив голову, на торчащие наружу швы. — Ой, блин, спасибо. Он, наверное, спешит. Очень. Потому что футболку стягивает прямо здесь, в коридоре. Одним плавным тягучим движением, подхватив ворот на шее и изогнувшись всем телом, а я, подтормаживая спросонья, на это движение залипаю. На острые подвздошные кости и скульптурно прорисованные сухие мышцы на животе. На россыпь аккуратных родинок шоколадного цвета, переходящих с левой ключицы на плечо. Как краской брызнули. А ночью не разглядел, хотя он и... полностью голый был. Две покрупнее, остальные мелкие. Пять или шесть сосчитать не успеваю — Никита натягивает футболку, теперь уже правильно, а я спешно отвожу глаза. Блять. Бляяять. — Парку мою возьми. — М? — Парку. В шкафу, достань. Сегодня холод собачий. Или не знаю, поройся, там еще пара курток есть теплых, выбери. Трясет головой и по-быстрому натягивает поверх футболки сначала толстовку, потом — свою ветровку дурацкую. — Не надо. То есть, спасибо, но не стоит. У тебя каждая шмотка стоит столько, сколько я за месяц не зарабатываю. — А ты после носки их сжечь планируешь? Что им будет-то? — Не знаю, мало ли… — ерошит ладонью волосы, пытаясь не то пригладить, не то наоборот дыбом поставить и с демонстративным упрямством застегивает молнию на своей ветровке. Да и черт с тобой, мерзни, если дурак совсем. Киваю на его лаконичное «пока» и отправляюсь в ванную. И долго потом, уперевшись руками в края раковины, пялюсь на свое отражение, снова и снова прокручивая в голове только что виденное. Пальцы на вороте, острый седьмой позвонок, родинки, шея, ключицы. Животная грация. Голая кожа. А я только что пялился на него, как зачарованный. И я отнюдь не в теории знаю, что это значит. Холодная вода горстями прилетает в лицо, отрезвляя, вытягивая из жалящего стыдом воспоминания. Тогда я тоже вот так пялился. Просто смотрел, ничего не планируя. Мне и в голову не пришло, чем оно может кончиться. Я вообще не знал, что можно потерять контроль и над разумом, и над собственным телом настолько, чтобы ни с первого раза, ни со второго не понять, что меня просят остановиться, и что это — не кокетство, не игры в сопротивление, это вполне себе серьезная просьба, вызванная нежеланием продолжать. Встряхиваю головой и влезаю под холодные струи целиком. Не хочу вспоминать, а оно как назло… Оно снова и снова, чужими «стой» и «нет» на повторе, которые тогда пролетали мимо ушей, фоном, а потом еще долго не давали спать по ночам, пока я не убедил себя, что это не я виноват. Это он себя так вел — напрашиваясь, явно цепляя, провоцируя. Это он ко мне пришел, а не я к нему. И это было один-единственный раз за всю мою жизнь. Быть может, потому что и парень за всю мою жизнь у меня был один. Я совершенно точно знаю, что будь на его месте девушка, даже слов не потребовалось бы, чтобы остановиться. Хватило бы одного только напряжения в чужом теле, чтобы понять, что что-то идет не так, и все — само бы закончилось: на страх у меня никогда не стояло. Меня никогда не возбуждало насилие и принуждение. Даже фантазий таких не было. Я еще в юности, попробовав первую в своей жизни девчонку, весьма трезво оценил разницу в физических параметрах и силе. И никогда не забывал, что с теми, кто слабее, вести себя нужно соответственно. А вот тогда, с ним, мне показалось, что рядом — равный, и можно не так, как всегда, а так, как хочется. Потом уже, утром, дошло, что равным он не был: на голову ниже, существенно легче, с тонкими запястьями, которые можно было обхватить одной рукой. Вспоминать всегда стыдно. Еще херовее всегда от того, что к этому стыду неизменно примешивается злость: если бы он первый не начал, я бы тогда спокойно допил свой вискарь и пошел спать. Я бы никогда так и не узнал, что у меня может встать на парня, который, глядя мне в глаза, кончиком языка лижет кромку стакана. Я бы, наверное, так и сдох, веря в свою стопроцентную натуральность и полное отсутствие сексуальной агрессии. Я бы и сейчас не торчал под ледяным душем из-за того, что десять минут назад красивый пацан при мне стянул с себя футболку. Закручиваю вентиль, уже чувствуя, что от холода начинает потряхивать. Вот и хорошо. Ледяной душ и поганые воспоминания — самое оно для того, чтобы толком не зародившееся возбуждение полностью сошло на нет. И в башке сразу прояснилось. Никита больше не мальчик, попавший в беду. Никита — проблема. А проблемы нужно решать. Сразу же, не пряча голову в песок и не откладывая в долгий ящик. Я так всегда делаю.

***

— Доброе утро, Олег Дмитриевич, — Юля, мгновенно отвлекаясь от монитора, приветственно улыбается и поднимается на ноги. — Кофе? — Если не сложно. Чуть позже только. Кирилл Алексеевич у себя? — Нет, он будет во второй половине дня. Звонил, просил все срочные вопросы переадресовывать вам. И предупредить вас. — Оху… ох-х, как хорошо. Спасибо. Юля в ответ улыбается куда веселей и спустя пятнадцать минут, когда я уже успеваю зарыться в дела, приносит обещанный кофе. А эти двое, значит, до клуба все же доехали. Где теперь те чудные времена, когда Кирилл приходил на работу раньше меня? Нет их теперь. Ему теперь по утрам дома не скучно. Это раньше не жизнь была, а благодать, потому что из нас двоих распиздяем и подстрекателем на всякую дурь был я, а Кир у нас был голосом разума. В детстве, в школе, в универе. И в том, что бизнеса касалось — тоже. И я никак не смирюсь с тем, что теперь, позвонив ему с утра после очередной гулянки, буркнув охрипшее «здоров, руководство, меня не жди, мне хреново», в ответ могу услышать, что вообще-то он на меня сильно рассчитывал, потому что он в ближайшие пару часов занят очень важным делом, которое отложить невозможно. Как будто, блять, Тай сбежит, если его ненадолго одного в кровати оставить. Рабочая рутина засасывает меня надежно и быстро на ближайшую половину дня, и когда Юлька по моей просьбе приносит еще одну чашку кофе, от утренних поганых мыслей не остается ничего, кроме правильно сделанного вывода — проблемы надо решать. Оперативно. А остальное само пройдет. Кирилл, как и обещал, появляется к полудню. Слишком умиротворенный для этого времени дня, абсолютно точно без похмелья, зато упакованный в очередную водолазку под самую челюсть. Уже даже про его изгрызенную шею шутить неохота. Господи, когда ж они уже натрахаются-то… — Срочное есть? — Срочное я без тебя разгрести успел, у меня полдня на это было. Но спасибо, что спросил, — взмахиваю рукой, показывая тем самым, чтобы больше не отвлекал, но на самом деле не хочу, чтобы уходил. Поговорить тянет. О чем угодно. О рабочем или о любой ереси, лишь бы окончательно войти в колею. А Кирилл всегда был самым действенным стабилизатором. — Нет, подожди. Сейчас… тут рекламщики накосячили, не внесли в бюджет пару пунктов, продукция нужна, деньги на нее не выделены. Ты подписывал. Двигаю к нему по столу две тонкие стопки листов, на первых страницах которых маркеров выделены цифры, жду пока Кир прикинет в уме разницу, но он, едва пробежавшись глазами по строчкам, только плечами пожимает. — Ну, а теперь ты подпиши. Я тебе для этого зачем? — уже вставать начинает, но потом, словив какую-то мысль, садится обратно. Смотрит внимательно на меня, потом на документы. И снова на меня. — Ты что сказать-то хотел на самом деле? Хмыкаю и, отложив в сторону ручку, откидываюсь назад, раскачиваясь в кресле. Я не уверен что именно я хотел сказать. Я даже не уверен, хотел ли. Но сейчас это желание формируется быстро и остро. Так просто, прояснить для себя некоторые моменты. — Когда ты понял, что тебе парни нравятся? Кирилл, ожидающий чего угодно, но не этого вопроса, удивленно моргает. Потом, поняв, что зачем-то оно мне все же понадобилось, хмурится, очевидно, выискивая что-то в памяти, и пожимает плечами. — Да не было такого момента. Я всегда знал. — Что, с детства? — Конечно. В смысле… помнишь, такой период, лет в десять, когда тебе нравятся твои друзья: кто-то больше, кто-то меньше, но вот потом появляется одна особенная девочка, которая нравится по-другому? Потому что улыбается мило или волосы у нее красивые. И ты понимаешь, что влюбился. Ну, настолько, насколько в этом возрасте вообще можно понять значение этого слова. Вот у меня это работало в обе стороны. — Тебе в десять лет мальчики нравились? — Мне в десять лет ты нравился. Да не дергайся. Там же потом следующий период лет в тринадцать-четырнадцать: когда, кроме волос и улыбок, начинаешь внимание на грудь и задницы обращать. А из тебя к четырнадцати вымахало такое, что однозначно не входило в мой список «хочу полапать». Но в целом, оно опять работало в обе стороны, если типаж соответствовал. — Кирилл, поймав мой вопросительный взгляд, задумчиво барабанит пальцами по подлокотнику, подбирая слова. Усмехается. — Для примера: ты бы хотел с Памелой Андерсон потрахаться? Вспоминаю. Внутренне содрогаюсь. — Ну, чисто в теории… — В теории можно и козу выебать. Этим теория и отличается от практики. Я, собственно, к чему… если у тебя в этом возрасте девчонки делились на категории «нравится-не нравится», то у меня и парни делились также: вот с этим и этим я в футбол погоняю, а вон того хочется где-нибудь в углу зажать. И тут уже не понять невозможно. Вот тогда я, наверное, впервые и задумался: когда оно так стало. И понял, что не стало, а всегда было. Потому что в десять ле-е-ет… — Кирилл страшно таращит глаза и искренне ржет, когда я поднимаю руку в предостерегающем жесте. Молчит недолго, снова становясь серьезным, смотрит внимательно. — Почему ты спрашиваешь? Из-за Никиты? — Никита здесь каким боком? — Не знаю. Но раньше ты не спрашивал. Понравиться боишься? Не напрягайся — поздно. — В смысле? Кирилл, окончательно посерьезнев, коротко кивает, а я уже пиздец как жалею, что вообще завел этот разговор. — Олег, ты ему уже нравишься. И это, кстати, очень не нравится мне. Я только смотрю на него вопросительно, не понимая, с чего он это взял и еще меньше понимая, что ему в этом может не нравиться. — Он тебя боится. — Ты только что сказал, что я ему нравлюсь. — Да. Ты ему нравишься и при этом он тебя боится. Я видел вчера, как он на тебя смотрит. Я знаю, когда парни ТАК смотрят на других парней. Он психует, потому что боится и одновременно с этим тебя хочет. Нездоровая какая-то херня вырисовывается. Я, конечно, не жду, что он на тебя накинется, но… давай как-то осторожнее, ладно? — Он съезжает. Не из-за твоей паранойи, нет. Просто без соседей мне жить как-то привычнее. Решение, озвученное вслух, почему-то заставляет занервничать. Или, быть может, это взгляд Кирилла — внимательный, долгий, почти забирающийся под кожу: как если бы он в моих словах услышал гораздо больше, чем я произнес. Он уходит, буркнув напоследок, что оно и к лучшему, а я, отложив все дела, открываю сайт агентства недвижимости. Парень, представившийся Андреем выслушивает мои пожелания: однушка, поближе к метро, не убитая, но желательно подешевле, на длительный срок, для одного молодого чистоплотного парня. Он сразу же озвучивает условия по оплате: первый месяц, последний месяц, плюс залог. Предлагает несколько вариантов, а я ловлю себя на сожалении: если выбирать районы поближе к его институту, выходит, что его новое жилище будет далеко от моей квартиры, как я туда ездить буду, если навестить решу? Хотя… нахрена мне его навещать-то? Уточняю у Андрея, можно ли посмотреть завтра — суббота же, могу хоть весь день Никиту по городу катать, в воскресенье помогу переехать, а в понедельник моя жизнь войдет в привычное русло. Андрей, почуяв мою заинтересованность и серьезный настрой, соглашается со всем и сразу. Говорит, что продумает маршрут так, чтобы показать наибольшее количество вариантов за меньшее время, и обещает перезвонить вечером — договориться, где и во сколько завтра встречаемся. Толковый парень, это хорошо. Только вот я, прощаясь, вместо удовлетворения чувствую какое-то непонятное разочарование.

***

Стою в пробке, и это в кои-то веки не раздражает. Потому что домой не хочется. Бывает же такое вот мерзкое настроение, когда внутри все жрет и жрет чем-то, а повода, вроде как, и нет никакого. Правильно же все делаю? Правильно. И это не тот случай, когда правильно, но плохо, это тот случай, когда правильно и хорошо. И это по сути единственно возможный вариант: вопрос придется или не придется ему уходить вообще не стоял, вопрос был только в том — когда. Так почему не сейчас? И почему так погано на душе от одной мысли, что сейчас он, наверное, также как вчера, у порога встретит и будет вертеться рядом, рассказывая, что полезного сделать успел, пока меня ждал, а я это все выслушаю и расскажу, что полезного успел сделать я. Ты знаешь, Никит, завтра у нас с тобой просмотр возможных вариантов, собирай вещи. Оу, прости, совсем забыл — тебе же нечего собирать. И кстати, возьми все-таки завтра мою куртку — по прогнозу станет еще холоднее, что ты в своей ветровке делать-то будешь? И потом себе ее оставь, до лучших времен. И я, конечно, все оплачу. И даже денег тебе оставлю. И может, тогда меня вот эта тварь, сидящая внутри, жрать перестанет. Мне искренне жаль, что у тебя такое дерьмище с семьей творится. И что у тебя совсем никого нет, чтобы хоть поговорили с тобой, если совсем плохо будет — тоже жаль, правда. Но это не мои проблемы, понимаешь? Я и так до хера чем тебе помогаю, хотя и не должен, и меня это не касается. Я тебе вообще никто, понимаешь ты, блядь, или нет?! Позади кто-то требовательно сигналит и это выбешивает до зубовного скрежета: чего дудеть-то, как будто пробка от этого рассосется? Хотя, нет, ладно, бесит меня на самом деле другое. Другой, с которым я веду мысленный монолог, убеждая его и себя, что поступаю правильно, а на душе тем временем кошки скребут... Квартира встречает темнотой, которая еще пару дней была привычной, сейчас — немного настораживает. А потом, после того, как включаю свет в коридоре, настораживает сильнее: кеды его у порога стоят. Мокрые насквозь и грязные, хотя во все дни, что он тут провел, Никита их после улицы тщательно отмывал, сушил и аккуратно убирал в шкаф для обуви. Куртка тоже не просушенная, брошена как попало на тумбу, а не на крючок повешена. И кот, надо же, встречать вышел и орет на меня дурниной. — Ты голодный, что ли? А Никита где? Никит! Никита обнаруживается в гостевой комнате, закутанный в одеяло, трясущийся и, кажется, с трудом разлепивший глаза. При моем появлении вяло приподнимает голову и, буркнув что-то не особо внятное, тут же роняет ее на подушку. — Ты чего? — сам не знаю, зачем спрашиваю, и так все понятно, но все же подхожу, опускаю руку ему на лоб и жар чувствую раньше, чем до него дотрагиваюсь. — Ого, блин. Это у тебя сколько? У него оказывается под сорок. Притащенный мной градусник торжественно пищит, выдавая эту цифру, а я ненадолго зависаю, решая, что делать дальше. На предложение вызвать скорую Никита только головой трясет, хрипло, с длинными паузами убеждая меня, что с ним все отлично, пройдет сейчас, точно пройдет. — Ты жаропонижающее когда пил? — Я не пил. Я прилег на минуту, а потом… — Суп с котом! — рявкаю злее, чем стоило бы, но вот правда бесит неимоверно. — Ты ждешь, пока у тебя кровь сворачиваться начнет или что? Снова на кухню возвращаюсь, на всякий случай проверяю аптечку — ну, мало ли, вдруг завалялось что-нибудь подходящее. Вата, бинт, обезболивающее, перекись водорода, две пачки презервативов, три вида средств от похмелья и просроченный сироп от бронхита, который у меня случился два года назад. Тьфу ты! Пальто натягиваю, уже стоя на пороге его комнаты: — Я в аптеку. Нет ничего, я редко болею. Здесь на углу, вернусь минут через десять. Одеяло скинь, тебе греться еще сильнее нельзя. Кивает, вроде бы, и, разумеется, никуда он одеяло не скинет — я даже отсюда слышу, как у него зубы стучат. Уже возвращаясь назад с шуршащим пакетом в руках, ощущаю противный укол вины: вот и зачем на него такого орать было? Он, может, и принял бы что-нибудь, если бы оно было. Может, у него сегодня и денег-то не было, чтобы самому купить, а тут я… Дома вытряхиваю все притащенное на стол и первым делом закидываю в стакан с водой пару шипучих таблеток, на остальное только кошусь, пока не зная, что из этого пригодится. Фармацевт преклонных лет, услышав мое «Что-нибудь от жара, хорошее, чтобы сразу полегчало», сначала только уточнила — для взрослого или ребенка, а я, черт знает почему, растерялся и вместо ответа назвал его возраст: пусть лучше сама решит, кто он там в свои восемнадцать. Фармацевт глянула на меня поверх очков, определила Никиту как взрослого, пикнула сканером, пробивая шипучку, потом спросила не нужно ли от кашля, сухого или влажного, потом — от боли в горле, от заложенности носа, от головной боли, заодно порекомендовала какую-то согревающую травяную мазь («на грудную клетку, минуя область сердца и, аналогично, на спине»), а в конце спросила, не хочу ли я затариться яблочным пюре. На кой нам с Никитой пюре, на котором написано, что жрать его можно с шести месяцев, я не понял, но согласился. При температуре это должно быть вкусно. Для ускорения процесса перемешиваю содержимое стакана ложкой и откладываю ее уже на тумбочку у его кровати. Из-под одеяла он так и не вылез, трясется всем телом и, когда по имени зову, не особо реагирует: глаза открывает, окидывает мутным взглядом и закрывает снова. — Не, даже не думай, все — подъем, не спать. Садись давай. Двигается вяло, как в киселе, но все же принимает сидячее положение, пытаясь при этом покрепче завернуться в одеяло. — Пей. — Что это? С языка почти срывается «Клофелин, блять!», но успеваю притормозить. Нашутились уже вчера, хватит. — Жар сбить. Давай залпом. Вопросов больше не задает, послушно берет стакан и подносит к губам. Рука слегка дрожит а, когда допивает, и вовсе всем телом передергивается. — Морозит? Подожди, сейчас полегчать должно. Ты ляг пока. Горло болит? Я там спрей и леденцы принес. Будешь? — Нет, — откидывает голову назад, впечатавшись в стену макушкой, и я, теперь уже прямо глядя ему в лицо при свете, понимаю, насколько же ему хреново. Щеки полыхают малиновым, под глазами — круги, губы — красные и потрескавшиеся. — Ладно, лежи. Переоденусь пока. На переодевание у меня уходит минуты полторы: спешу, хотя мозгами и понимаю, что ничего страшного с ним не случится. У него — простуда, самая обычная поганая простуда, которая случается от переохлаждения. Из-за слишком тонкой куртки. Из-за постоянно мокрых кед. Из-за стоялова с листовками на морозе и сна в подъезде в сырых шмотках. Из-за ослабленного недостаточным количеством еды организма. Из-за… Отвлекаюсь на зазвонивший мобильный и, мельком глянув на только сегодня внесенный в телефонную книгу контакт, нехотя принимаю вызов. Андрей, бодро поприветствовав меня, сразу же переходит к делу: квартир подходящих пять, три почти рядом, посмотрим быстро, до двух других придется прокатиться, хотя всякое ведь бывает — вдруг один из первых вариантов сразу понравится. Слушаю одним ухом его, другим — приступ захлебывающегося кашля. Черт… — Простите, это я не вам. Андрей, возникли непредвиденные обстоятельства, в эти выходные посмотреть не получится. — Тогда на неделе? Или лучше на следующих выходных? Прикрываю глаза и тру веки пальцами. Да не лучше, Андрюх, не лучше. И лучше уже не станет, потому что: ну не могу я вот так. Не знаю, почему, но не могу, блядь, и все тут! — Боюсь, у меня этот вопрос надолго откладывается. Извините, что отнял время. В случае необходимости я обязательно с вами свяжусь. Прощается он со мной прохладно, явно досадуя на впустую потраченное время, но все же напоследок говорит, что если квартира мне все-таки понадобится, он будет рад помочь. Я в свою очередь обещаю сохранить его контакты и чувствую себя так, будто камень с души свалился. — Ну, чего ты тут? — Вроде, лучше… — Никита при виде меня усаживается поудобнее, несмело улыбается. Лучше он на самом деле не выглядит, но взгляд теперь полностью осмысленный, значит, от жара его больше не уносит. — Я помешал? — Чему? — Не знаю. Ты дверь не закрыл, и, когда говорил, слышно было. — Ты-то каким боком? Это по работе. Так, давай проверим еще раз, — тыкаю кнопку на градуснике, дожидаюсь звукового сигнала и протягиваю его Никите. Жду, что выпутается из одеяла и возьмет, а он… Он запрокидывает голову и слегка приоткрывает рот. Проводит языком по нижней губе и высовывает кончик. Он ждет. Простого незамысловатого действия, длительностью в одну секунду. У меня не меньше десяти уходит на то, чтобы вернуться в реальность и потянуться к нему, надеясь, что градусник, несмотря на дрожь в руках, я все же не уроню.