Цвета капучино

      — Что-нибудь сладкое и не банановое, — выпаливает Мишель, запыхавшийся и взъерошенный, врываясь в кофейню. Бариста с невыносимо лучистыми глазами (цвета октябрьских сумерек или орехового сиропа, что по ситуации подходит больше) уже на посту: чёрный фартук подвязан чуть неровно, словно тот спешил занять место за стойкой и не успел привести себя в порядок. Миша знает, что это не так: Серёжа никогда не опаздывает на работу, в отличие от того, как сам Бестужев бессовестно опаздывает на пару, тратя драгоценные минуты на ожидание напитка вместо того, чтобы петлять по коридорам в поисках нужной аудитории.       Имя любимого бариста выгравировано, впечатано в сердце так же прочно, как выгравировано на бейджике —       безвозвратно утерянном ещё в прошлом месяце, потому что Серёжа забыл его снять и утащил домой, а там и потерял, —       но Миша помнит последовательность букв самого тёплого на свете имени так же, как помнит своё, так же, как помнит все университетские коридоры, так же, как расписание на неделю (и здесь он соврёт, потому что не знает, будут ли в пятницу международные отношения или теория дипломатии, но точно знает, что в пятницу у Серёжи выходной, а в кофейне пусто и неуютно).       Он много, на самом деле, о нём знает: то, что Серёжа не терпит взбитую пенку на кофе и любит ореховые сиропы, что он никогда не кладёт сахар, но обожает тёмный шоколад, — Мише с его природным обаянием не так трудно вытянуть из человека интересующую его информацию, но с Серёжей всё не так, Серёжин портрет он собирает по кусочкам, по крупинкам, словно рисуя картину акварельными красками: одно неточное движение — и всё поплывёт, пойдёт разноцветными кругами. Он знает столько мелочей — но не знает ни его фамилии, ни профиля в инстаграме, ни номера телефона.       И не знает, что стал бы делать, если бы это всё у него как по волшебству появилось.       — Проспал, друг? — Серёжины глаза смеются, и Мишу в очередной раз прошивает острое желание увидеть, как его улыбка выглядит без маски, но даже через голубоватую ткань он чувствует, какое тепло сквозит в простом проявлении эмоций. — Ты сегодня позже обычного.       — Да к чёрту этот будильник, — отчаянно выплёвывает Миша, запуская пальцы в пшеничные пряди, — три звонка, ни одного не услышал! Контрольная на второй паре, а если на первую не прийти, то на вторую и не пустят, но я сейчас сдохну, если не поем хоть что-нибудь и не согреюсь от этого дьявольского холода!..       Серёжа улыбается и, кажется, шепчет какое-то сильнодействующее заклинание в стаканчик с карамельным капучино, — иной причины, почему от каждого приготовленного им напитка становится так хорошо, Мишель найти не может. Сергей видел его разным: выспавшимся (к третьей паре) и с синяками под глазами (в четверг к первой), весёлым и разговорчивым, если на учёбе всё ладилось, и взволнованным перед экзаменами. Ему странно, как два таких знакомых друг другу человека могут до сих пор притворяться незнакомцами, словно разделяет их не хлипкая кофейная стойка, а как минимум океан и несколько эпох.       — Удачи на контрольной, — подмигивает он, отдавая стаканчик и шуршащий пакет с шоколадным маффином, и Миша молится всем известным ему богам, чтобы не задеть его пальцы — иначе его контрольную ничто не спасёт, ведь вместе с оставшимся сто лет назад в этой кофейне сердцем останется здесь и разум.       Наверное, совсем скоро Мишель станет кофеиновым наркоманом,       наверное, на кофе давно денег стало уходить куда больше, чем на нормальную еду,       наверное, ему было бы проще подбросить Серёже какую-нибудь записку с подробным рассказом, почему он так часто заходит в эту неприметную кофейню на пересечении улиц, и перестать страдать,       но вместо этого он продолжает тихо вздыхать, глядя на стройный силуэт, облачённый в свитер цвета капучино, пока Серёжа гудит кофемашиной и, покачивая кистью, наливает кофе в картонный стаканчик, выводит маркером имя «Мишель». Вместо этого Миша улыбается так широко, что будь он без маски, его бы наверняка в мрачном и сером Петербурге обозвали сумасшедшим и посоветовали бы провериться у психиатра, ведь никому в здравом уме не придёт в голову так сиять счастьем в замёрзшем и задыхающемся сыростью городе — только если ты не влюблён или не поехал крышей.       Мишель, на самом деле, не уверен точно, к какой категории себя отнести.       И Мише никогда не узнать, что Серёжа украдкой рисует на пенке сердечко, чтобы потом, будто засмущавшись своих чувств, размазать палочкой контур.       Он пишет контрольную и даже знает, что ответить на каверзный вопрос преподавателя, решившего поизмываться над неудачливым студентом-соней, он записывает лекцию по международному гуманитарному праву и в перерывах между объяснениями задумывается, не есть ли высшее человеческое право — любить? Миша прикусывает губу и судорожно выдыхает, напоминая себе, что большее, на что он может рассчитывать, — это хотя бы то, что Серёжа согласится раскрыть ему свой аккаунт в инстаграме и, может, добавит в список «лучшие друзья».       — Ну как контрольная? — тихо спрашивает Серёжа, когда после пар Мишель растекается по подоконнику рядом с барной стойкой.       — Нормально, — вяло отвечает Бестужев-Рюмин, украдкой выхватывая плавные Серёжины движения. — Препод собирался завалить — ха! — но я слишком харизматичен и умён, чтобы позволить ему это сделать, — зубоскалит он почти весело.       Серёжа не может сдержать негромкого смешка и случайно вливает в кофе сиропа чуть больше положенного.       — Ты вообще обедаешь, Миш? Всё время на кофе. Нужно питаться правильно.       — Я по горло сыт любовью, — изрекает он и тут же взволнованно охает, зажимая себе рот ладонью. — Прости, Серёж, я просто не выспался и мелю чёрт пойми что, — виновато добавляет Миша, надеясь, что не краснеет слишком уж сильно.       Сергей удивлённо приподнимает брови, но тут же берёт себя в руки и кивает.       — И всё-таки ключевое здесь — «сыт» или «любовь»? — проницательно интересуется он.       В горле скребёт нервный смех, а Миша чувствует себя меж двух огней: соврать Серёже он не в состоянии, даже несмотря на то, что тот всего лишь знакомый бариста, даже не друг, но сказать правду — значит сдать себя со всеми потрохами, не оставив шанса на призрачное «может быть».       — Поговорим об этом, когда я буду в трезвом уме, — отшучивается Мишель, надеясь, что Серёжа не сделает из его слов никаких лишних выводов.       Впрочем, он определённо плохо знает своего волшебника-бариста, раз продолжает питать такие надежды.       Дни без Серёжи тянутся долго и тоскливо, и Миша терпеть не может пятницы — в противовес тому, что его ждут весёлые выходные и возможность хоть немного отдохнуть в сумасшедшем вихре из учёбы и творческих тусовок, он куда больше радуется наступлению полудня понедельника — момента, когда он снова сможет утонуть в запахе одеколона и ореха макадамия, которым пахнет Серёжин свитер, когда голова вновь заполнится сладковато-терпким туманом, который появляется всякий раз, как Мишель смотрит на колдовство по ту сторону барной стойки.       — Мне кажется, вся вода в твоём организме скоро будет вытеснена кофе, — вполголоса отмечает Серёжа, когда Мишель приходит за самым большим стаканом американо и просит его «намутить какой-нибудь сироп на свой вкус». — Миш, я, конечно, не указываю, но… ты уверен, что твоё сердце потянет такие количества кофеина?       «Моё сердце не потянет тебя», — хочется ответить ему, но Бестужев вовремя одёргивает себя и лучезарно улыбается.       — Да… ему не привыкать. Ты только сиропа туда побольше налей.       — Заглушить горечь? — шутит Серёжа.       — Заглушить горечь, — подтверждает Мишель. — Невзаимно у нас, в общем.       Серёжа на мгновение теряется, силясь понять, упустил ли он что-то в разговоре или просто Мишель сболтнул что-то лишнее, но тут же вспоминает, как на прошлой неделе постоянный посетитель мрачнел лицом и медлил с ответом, когда Сергею вздумалось переспросить что-то о любви.       — Прислушайся к сердцу, — советует он, опуская взгляд и зачем-то ещё раз поправляя крышку на стаканчике. — Оно не врёт.       — Оно сулит невозможное, — печально констатирует Мишель и тянется пальцами к своему американо.       Серёжа не торопится выпускать стакан из рук.       Миша находит пальцами его пальцы и чувствует, как одна за другой проскакивают электрические искры, норовя сжечь его заживо.       И единственный раз, когда Серёжа уверен, что оставит на молочной пенке сердечко, Мишель решает заказать чёрный кофе — у судьбы явно есть чувство юмора.       — Я работаю до десяти, — почему-то с пересохшим горлом шепчет Серёжа, не решаясь поднять взгляд или убрать ладонь.       — Я в десять заканчиваю с репетицией, — так же тихо отвечает Мишель.       Он думает, что неплохо бы перегнуться сейчас через хлипкий прилавок и притянуть Серёжу к себе, сдёргивая маску и накрывая его губы;       он думает, что после этого он вряд ли сможет здесь появиться, а другой кофейни с таким же чудесным кофе или тем, кто его варит, ему попросту не найти.       — Я подожду, — обещает Миша, чувствуя, как понемногу плывёт сознание, и ему наверняка это всё мерещится, и он попросту двинулся с собственным графиком, раз Серёжа начал говорить такие вещи, и это всё — плод Мишиной фантазии,       но Серёжа разжимает пальцы, напоследок смазанно проводя по Мишиным, и отворачивается к кофемашине, чтобы вымыть ёмкость и навести порядок.       А Мише хочется кричать.

***

      Мишель не находит себе места, постукивая по парте и отбивая ритм одному ему известной песни ногой, удостаивается раздражённого замечания одногруппника и тут же начинает черкать в тетради прямо посреди записей, не находя в себе сил угомонить конечности.       В час дня он едва удерживается, чтобы не рвануть в кофейню за привычным недообедом — булочка с корицей за таковой вряд ли считается, — и прикусывает губу, чтобы не разулыбаться во всё лицо так, что заболят скулы. Миша думает о вьющихся у самой шеи тёмных волосах, которых хочется коснуться, и запрещает себе тихонько завыть, Миша думает о крышесносном аромате тепла и гонит от себя мысли о том, каково было бы уткнуться в мягкий Серёжин свитер и простоять так до конца времён, Миша думает о том,       как вечером он непременно расскажет Серёже всё, даже об этих дурных мыслях от лукавого,       и забывает от страха дышать, ведь едва ли он наберётся смелости хотя бы на простое «ты так сильно мне нравишься».       В пятнадцать заканчиваются пары, и Мишелю бы поехать домой, написать реферат, ведь сдавать его завтра, а в папке на ноутбуке нет даже файла с дурацкой подписью «реферат на отправку», но не может заставить себя без оглядки добежать до метро и уехать на свою станцию, ведь как только он случайно заглянет в окно кофейни, пройти мимо он не сможет.       В пять вечера Мишель гуляет вдоль Грибоедовского канала, коротая так долго тянущееся время и допуская мысль, что если всё пойдёт не так, то этот канал неплох для того, чтобы утопиться — или хотя бы освежить голову и избавиться от навязчивых мыслей.       В восемь у него окончательно замерзают руки, и он возвращается в университет, чтобы до позднего вечера репетировать сценку на день открытых дверей. Мишелю хочется, чтобы на заледеневшие ладони кто-то (возможно, кто-то с обезоруживающей улыбкой и сумеречными глазами) дышал теплом, согревая каждую клеточку, но сейчас у него нет даже чёртового кофейного стаканчика, на дне которого плещется любовь и который можно было бы обхватить, представляя, что он обхватывает чужую руку.       А в десять вечера у него подкашиваются колени.       Внезапно перспектива остаться на ночь в выстывшей от сквозняков аудитории кажется не такой уж плохой, да и охранник едва ли что-то заподозрит, и Мишелю хочется закрыться изнутри, не выходить на улицу, хочется послать Серёже мысленный сигнал «прости, я не приду», ему так страшно оказаться у дверей такой родной кофейни — той, что всегда была оплотом надёжности даже перед самым жутким экзаменом, но теперь она кажется сродни драконьему логову,       запретному лесу,       кабинету декана,       и нет ничего, что могло бы его спасти. Миша почти чувствует, как заходятся дрожью поджилки и как становится труднее дышать, ноги наливаются тяжестью с каждым шагом, и путь до кофейни кажется дорогой на плаху.       «Что я ему скажу, господи, — лихорадочно думает Мишель, перебирая в голове нужные слова и так и не находя ни одного, — ведь он наверняка пошутил. Он просто сказал, что заканчивает в десять, и наверняка ему уже кто-то нравится, и это всё бессмысленно, я…»       У судьбы есть чувство юмора — он точно в этом уверен, ведь именно в тот момент, когда в голове, кажется, вспыхивает что-то похожее на правду, что-то, что подошло бы к ситуации и не опозорило бы и без того до умиления влюблённого Мишеля, — ровно в тот момент он налетает на тёмную фигуру, спускающуюся с крыльца.       — Боже мой, извините!.. — тараторит Миша, по инерции вцепляясь в плечи незнакомца, которому он случайно бросается под ноги, чтобы тот не споткнулся, и в одночасье забывает, как делать вдох.       Чуть выше уровня его глаз сияет яркая, чуть смущённая улыбка.       Чуть выше уровня его глаз — чуть прикушенные в уголке губы.       Чуть выше уровня его глаз — мерцающие звёздочки в тёплых Серёжиных глазах.       — Я и так еле на ногах стою, а ты решил меня убить, — голос Серёжи звучит в сто раз трогательнее, мягче, глубже, и у Миши не остаётся ни единого слова, чтобы ответить хоть что-нибудь. — Пойдём?       — Пойдём, — ошеломлённо выдыхает Мишель, разжимая сжатые на его плечах пальцы и отстранённо думая, что это, возможно, было почти похоже на объятия.       Серёжа рассказывает о том, что не любит Думскую и предпочитает гулять где-нибудь в тихих районах, поэтому — если Мишель не против — он покажет ему пару любимых мест. Серёжин голос заполняет искрящуюся свежестью тишину подобно тому, как аромат выпечки заполняет в выходной день все комнаты в доме. Серёжиной улыбки — не спрятанной под маской — хватает, чтобы осветить всю улицу, весь город, всю планету.       — Я хотел сказать, что ты мне очень нравишься, — Миша сжимает руки в карманах в кулаки, не давая себе зажмуриться от сковывающего его ужаса, когда они останавливаются у парапета над рекой.       — Я хотел нарисовать тебе сердечко на кофе, но ты внезапно решил взять американо — такова уж жизнь, — хрипловато отвечает Серёжа, прижимаясь бёдрами к металлическим перегородкам словно в надежде найти хоть какую-то опору.       Их больше не разделяет барная стойка, и рядом никого нет, кто мог бы потревожить, спугнуть момент, нет ни напарника по смене, ни посетителей в глубине зала, слишком зазевавшихся на двух беседующих парней по разные стороны прилавка, и Мишелю кажется, словно прямо сейчас между ними рушится невидимая стена. Он переплетает ледяные пальцы с тёплыми Серёжиными, чуть тянет его ближе к себе, чтобы бедовый бариста не угодил прямо в реку, и закрывает глаза — чтобы увидеть под веками яркие вспышки, когда       на губах остаётся привкус орехового сиропа и немного — счастья.       Мишель целует долго и нежно, словно отвоёвывая у времени каждую потерянную секунду, каждое мгновение, когда стоило решиться, обводит языком контур изящных губ, вплетается пальцами в тёмные, вьющиеся у самой шеи волосы, чувствует на собственной пояснице обжигающие даже сквозь несколько слоёв ткани ладони — и это стоит всего.       Это стоит всех минут ожидания,       всего потреблённого кофеина,       всех опозданий на пары.       — В следующий раз постарайся не убивать себя таким количеством кофе, а просто скажи, — дрожащим шёпотом выдыхает Серёжа, дёргая уголком губ и делая объятия крепче. — Ты мог написать хотя бы записку.       — Ты мог нарисовать это чёртово сердечко раньше. — Миша коротко хмыкает, но тут же разражается тихим смехом, утыкаясь лбом в чёрное пальто поверх светлого свитера.       Сейчас, когда в воздухе едва уловимо витает аромат капучино, а в сердце безвозвратно выжжена последовательность букв самого тёплого имени, которое теперь не вытравить самой едкой кислотой, Мишель думает, что всё-таки октябрьские сумерки — самые тёплые, если они спрятаны в глазах напротив.