Пятое марта

— Зажигалкой было бы правильнее. Пожалуй, стоит пожалеть о вылетевших словах тут же, поймать их за яркие, призванные привлечь внимание хвосты, и утянуть обратно, прожевать и проглотить, потому что Малфой, как ни странно, реагирует. Только что Гермиона пялилась в его затылок, а теперь упирается взглядом в скулу, чтобы соскользнуть с неё, как с края обрыва, ниже и заметить: угол чужих губ дёргается. — Магический мир может спать спокойно, ведь ты продолжаешь умничать, — Малфой покачивает зажатой сигаретой меж пальцев, прежде чем добавляет: — Грейнджер. — Малфой. — Приветственные приличия, что уж. — Холодно вообще-то. — Уйди в другую комнату. — Не командуй. Получается рефлекторно. С ним всё получается рефлекторно, или всё дело в войне, которая выскребла всё, оставив одни инстинкты? Пускай рубеж пройден и уже нет такой необходимости во сне сжимать палочку до ломоты в пальцах, война всё ещё с ними. Отголосками, напоминаниями, последними, яростными вздохами. Даже она хочет жить. А разжать пальцы Гермиона не может. На самом деле, ей не должно быть никакого дела до даты, вовсе не обведённой ни в какой кружок в календаре ни на одной кухне, на которой ей приходилось бывать за эти годы. Календарей иногда и не бывало. (Их практически никогда не бывало, но она держится за любую торчащую нитку в своих мыслях.) Так какое ей должно быть дело до пятого марта? Начало весны, ещё один виток. Дата. У них у всех множество таких. Рон бы точно отмахнулся. Особенно, если дело касается Малфоя. Или нахмурился бы и увёл подругу подальше, потому что ему претит сам факт присутствия Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер в одной комнате. Пару (десятков) раз чуть до драки не дошло, потому что пропасть, зияющая между давними противниками дефис союзниками слишком широка, слишком глубока, и только Гермионе хватило смелости заглянуть в неё и убедиться, что она не страшнее ямы на дороге. (Война же — куда страшнее. И не раз прошлась по их шкурам, чтобы это доказать.) Война длится девять лет, а Рона сейчас нет в комнате, чтобы встать между Гермионой и горем Малфоя. Оно, горе, умещается меж его пальцев — в сигарете. И в том, как дёргается кадык, когда Малфой сглатывает. Он стоит к ней спиной, у раскрытого окна, но Гермиона знает чужие повадки. Не то чтобы все эти девять лет ей нечем было заняться. В ином случае она сошла бы с ума, пожалуй. Возможно, как сошёл бы с ума и сам Малфой. Фамилия, всё ещё проклинаемая и сплёвываемая, в уме звучит привычно; она тяжела, как якорь, нужный и крепкий. Не решись Гермиона перешагнуть проклятую яму, она бы держалась за былую ненависть. Это тоже могло бы помочь. На войне, в действительности, все средства хороши. Эти слова стоит отнести к стремлению не потерять рассудок, не превратиться в комок из боли, жалости и презрения. — А у тебя есть зажигалка? — интересуется Малфой, стоит ей подойти и выглянуть в окно. По-прежнему зимний холод обжигает щёки, лезет в ворот свитера, как нахальный пьяный мальчишка, и Гермионе хочется захлопнуть окно, потому что весна всё ещё не перешагнула порог. (Война всё ещё продолжается.) — Что? — она оборачивается и тут же закашливается, потому что Малфой выдыхает дым: сизым облаком, как дракон, под стать своему имени. — Зажигалка, Грейнджер, — в его голосе нет привычного яда, сплошь насмешлив, но Гермионе стоит прислушаться — и вот он, гулкий звон внутренней пустоты. Она живёт в них всех, но проявляется в преддверии особенных, страшных дней. У Малфоя их хватает с лихвой, и у каждого есть своё имя: Пэнси, Грегори, Блейз, Астория. Гермиона могла бы назвать все, но сегодняшнее перевесит, какой бы неловкой и неправильной эта мысль не казалась. Смерть — это не соревнование. Но Нарцисса Малфой, пожалуй, была и остаётся самой большей потерей для того, кто ныне щурит глаза, пока вокруг зрачков плавится сталь. Раз в год Драко Малфой каменеет настолько, что Гермионе хочется ущипнуть его, ткнуть пальцем — сделать что-нибудь, чтобы убедиться: живой. Малфой её страхов не поймёт, разумеется. — Я видела в ящике на кухне, — голос садится, в горле начинает царапать, и это всё дым и холод. Гермиона машет ладонью, но упрямо усаживается на подоконник. К домашним штанам с оленями налипнет белая пыль, но ей всё равно. Как и на отношение Малфоя к этим самым штанам. Он поднимает бровь. По одному движению можно поймать намерение сказать что-то, не слишком приятное; не слишком удобное — на такие вопросы трудно найти ответы. Он может спросить: «что ты делаешь, Грейнджер?», и она посыпется, как в своём самом страшном сне, где не смогла сдать экзамен. Ему даже прогонять её необязательно, достаточно произнести три слова и фамилию. Потому что, ну, в самом деле, что Гермиона может ответить? «Поддерживаю тебя, как ты поддерживаешь меня каждый год, но никогда в этом не признаешься». «Мне жаль». «Я помню, какой сегодня день». Даже если забыл весь мир. У него, мира, свои потери, и Гермиона разделяет их: у неё тоже есть свои даты в воображаемом календаре. Одна из них слишком тяжела для каждого из них. День, когда погиб Гарри, отмечен воистину чёрной меткой. К горлу подкатывает горечью желчь, дыхание перехватывает обручем, краеугольным камнем, застрявшим внутри, — всё так же, как и четыре года назад, когда всё случилось. Гермионе порой кажется, что тогда они все умерли, вместе с величайшей надеждой и страшнейшей угрозой. Только она, как и Рон, и многие другие, потеряла друга. Брата. Часть себя. Она заставляет себя выдохнуть. Тихо, незаметно, потому что эти раны болели и будут болеть. Но сегодня она не станет взваливать это на Малфоя. Тот покачивается на носках, прежде чем разворачивается и выходит из гостиной. Гермиона открывает и закрывает рот, но тут раздаётся шум: скрипят выдвигаемые на кухне ящики, грохочет потревоженная чужой рукой утварь. В этот раз им не так повезло с местом отсидки, но Гермиона рада временной передышке: когда-то ей было слишком страшно оставаться наедине с собой, но теперь перерывы необходимы. Иначе выдержка по швам затрещит. (Если всё закончится, она сама по этим швам разойдётся, как тряпичная кукла.) Гермиона хочет думать «когда». Но месяц сменяет месяц, а год — другой год, и из этого колеса всё так же нет выхода. Малфой возвращается в комнату: чуть поспешнее шагает по паркету, прежде чем ступает босыми ступнями на ковёр, и Гермионе хочется заворчать. Она сдерживается. Потому что в руке у Малфоя зажигалка и новая сигарета. Он вертит маленький пластиковый прямоугольник в пальцах, едва нахмурив светлые брови: такая реакция у него на всё маггловское до сих пор. Но не откидывает, как ядовитую змею, и уже хорошо. Гермиона кусает изнутри щеку, потому что зрелище взаправду забавляет, прежде чем с губ срывается ойканье, когда Малфой вручает ей зажигалку. — Ну давай. Она не сразу понимает, чего от неё хотят. Но Малфой зажимает сигарету в зубах и наклоняется. Брови подняты, в глазах искрится вызов. Несколько лет назад он бы послал её после первой же фразы. Или проехался так, что Гермиона боролась бы с желанием обездвижить его заклинанием. Или превратить во что-то омерзительное и склизкое, под стать характеру. Слишком много воды утекло. Слишком тяжёл нынешний день. Гермиона встряхивает зажигалку, прислушиваясь к тихому плеску внутри: брови Малфоя ползут ещё выше, но она на него цыкает. Проходится большим пальцем по колёсику несколько раз: зажигалка старая, велика вероятность, что выдохлась и огня им и вовсе не видать. Гермиона помнит, что такие продавались в супермаркетах в её детстве: выставленные в ряд на витрине около кассы и яркие, как конфеты. Вспыхивает огонёк. Гермиона заслоняет собой лезущий через окно ветер, накрывает пламя ладонью, как колпаком, и подносит к сигарете. Они с Малфоем оказываются так близко, что Гермиона может разглядеть все оттенки серого в радужке его глаз, пока он сам внимательно смотрит на неё. Отблески пламени мажут рыжими, золотистыми бликами по его излишне светлой коже. Пламя успевает погаснуть. Гермиона закусывает губу и вновь щёлкает зажигалкой. Малфой прикрывает вновь зажёгшийся огонёк с другой стороны, всё ещё не отводя взгляда. Их пальцы почти соприкасаются, самыми кончиками. Гермиона уверена, что у неё вот-вот задрожит рука. Огонь, наконец, ухватывается за бумагу и табак: разгорается рыжиной кончик. Малфой выпрямляется, раскуривая. Хочется сказать, что столько курить вредно, но. В другой раз. Гермиона смотрит на него снизу, вдыхает запах табака: никаких отдушек, хотя поначалу она была уверена, что курит он ментоловые. Яблочные. Какие-нибудь. — Заклинанием быстрее, — говорит он, глядя поверх её головы. Гермиона закатывает глаза. Ну конечно. — Так интереснее. И правильнее. Но этого она не говорит снова, чтобы Малфой ни о чём не спросил. Правильность мира у каждого из них своя, и Гермиона изо всех сил цепляется за отголоски чего-то привычного, помогающего удержаться на плаву. Малфой дёргает плечом. Не споря, не отрицая — удивительное явление, но такой нынче день, когда горе особенно сильно. Но Гермиона не может сказать ни одну из тех фраз, что крутятся в голове; которые были бы правильны с кем-нибудь другим, кто сказал бы ей то же самое. Только ей, в минуты и дни штормов, не нужно «то же самое». Когда-нибудь Гермиона сможет понять, откуда это известно Драко Малфою и каким образом строятся алгоритмы их взаимоподдержки. Но пока она тянется и закрывает окно. И пусть дымом провоняет весь дом.