волчица и золотого солнца луч

хольха плетет тугую косу из светлых волн волос и за уши вплетает вереск; хольха смотрит на желтое солнце и хочет ослепнуть, трет слезящиеся глаза кулаками, покрытыми веснушками, ведет таким же веснушчатым носом, смотрит острым бесцветным взглядом, отряхивает ушибленный бок, когда вокруг по леваде скачет молодой, еще почти не объезженный конь, и улыбается — ну же, друг мой, ты не думай, что я так легко отступлю, ты не думай, что останешься диким и шаловливым, словно ветерок, навсегда; ты даже представить не можешь, каким необузданным был соловей, когда пришло время ему знакомиться с седлом и хлыстом. ты даже представить не можешь, что руки у меня мягкие, и за повод никогда не дернут. ты даже представить не можешь, какой нежной я бываю, а еще не представляешь, как больно это — быть маленьким ребенком у солнца, и как хотелось бы мне продать душу луне, хоть и за гроши; ты не знаешь, как я, иногда по ночам тоскливо царапая плечи, выбираюсь на крышу конюшни и слушаю бесконечный треск сена, ты не знаешь, что я... мне и самой неизвестно. в тот странный и необъяснимо ностальгический день они и встретились впервые. /// звук подъезжающей по насыпи повозки хольха узнала еще издалека и решила, что на сегодня попыток снова оседлать пустельгу достаточно; она приманила его морковью, сняла амуницию и оставила жеребца довольствоваться своим долгожданным одиночеством в свободной леваде. из-под сапог вылетали мелкие камушки; прямо как из-под копыт — подумалось хольхе, и она прищурилась, чтобы понять, кто остановился у порога их дома, продолжая быстрым шагом приближаться. гибкая фигура господина когара (одного из пяти управителей) на его любимом рыжем коне в шесть футов высотой, легкая двухместная повозка без верха и холеная серая кобылка, запряженная в нее, седой возчик с бичом в руках, а еще незнакомая, маленькая и как будто бы испуганная тень, сидящая на одном из сидений. отец уже распрягал лошадь, господин когар ему что-то вожделенно, как обычно, вещал, эген вертелся рядом и помогал, и так привычно, беспощадно, почти что жестоко светило солнце. легкий ветер с запахом сухой земли и иссушенной древесины, навоза, застоя, чьих-то неразделенных угроз, с запахом вереска, недомолвок, сплетен, и еще так много-много чем, так много в нем можно прочесть; хольха думает о том, что тень, сидящая в повозке, ведет носом по воздуху и как будто бы блестит глазами в ее сторону, острыми глазками-пуговками, но быстро отметает эти мысли: разве люди принюхиваются, будто животные? хольха приближается, склоняется перед господином когаром в невысоком реверансе, тот отвечает почти что поверхностным кивком, не прекращая экспрессивного монолога, кажется, про породу каких-то равнинных лошадей, которых он видел в своем недавнем небольшом путешествии; он спешивается, рыжего коня под уздцы уводит эген, и господин когар подает руку той тени в человеческом обличье, что все это время сидела в повозке — и тут у хольхи на мгновение спирает дыхание. на землю, словно неловкий котенок, спрыгивает девушка лет шестнадцати; ее красно-каштановые волосы выбиваются из-под капюшона атласной накидки; ее желто-зеленые глаза смотрят испуганно, почти что затравленно, но ровно до тех пор, пока девушка внутренним усилием не расправляет тощие плечи и не поднимает острый подбородок. — а это йовен джейн вестерга`льдё, моя племянница из мэймара, я забрал ее как раз вчера. йовен, это мистер дедерт, он занимается в нашем захолустье лошадьми, а это его дочь, и они добрые люди-- серая кобыла, нервно пережевывающая до этих пор железо во рту, вдруг окрысилась на девочку и несколько раз щелкнула зубами в воздухе; йовен отшатнулась, испуганно подняв руку, и кобыла начала копать землю копытом; отец хольхи похлопал ее по худой шее и промычал что-то успокаивающее. — аааа-х, не обращайте внимания, дрянное животное, — без злобы махнул рукой господин когар, — йовен не особо ладит с лошадьми. не подпускайте ее к ним, ладно? на этом знакомство быстро закончилось, повозку поставили в сарай, кобылу завели вслед за конем в конюшню, господин когар вместе с йовен удалился, а хольха еще долго вспоминала эту странную встречу; эти блестящие волосы с алым отливом, испуганные глаза, бледные руки, на которых с минуту на минуту должны были появиться ожоги от палящего солнца роора, которое такое жестокое; хольха заглядывает в зеркало в своей комнате и растягивает кожу на щеках — вот они, веснушчатые следы, тут и там, иссушенные верхи скул, потрескавшиеся горячие губы. хольха знает, что ее с корнем не вырвет даже самый сильный смерч, она забьется средь камней да скал, и ни одно копыто, ни одна подошва ботинка — ничего не сравняет ее с землей, как и любого жителя этого города, потому что все они — рожденные солнцем, ослепленные звездами, пахнут полями и ветром, и даже когда весь мир поляжет в войне и бедах, этот город останется стоять, маленький и нерушимый, такая вот крепость. рожденные солнцем, держат в руках рассвет; хольха встает спозаранку — как раз начинают петь жаворонки, и жизнь в рооре просыпается как раз в это время; хольха помогает эгену и отцу с лошадьми, по хозяйству, а затем у нее выдается немного свободного времени — она надевает на соловья уздечку и запрыгивает на золотую холку, свободную от седла, и отправляется в свои (по праву так названные, ведь хольха знала их наизусть) вересковые поля. /// не заступи за край, не упади, не сойди случайно с тропы, ты ведь знаешь, к чему приведет неизвестность, ты ведь знаешь, что если слушать лай диких собак, они заговорят уши твоему коню и он одичает; ты ведь знаешь, что если встретить филина на земле, то ждать тебе неудачной охоты весь следующий год, ты ведь знаешь все заповеди этой красной земли, знаешь даже те, о которых многие забыли, и это дань вечному солнцу, вечному ветру, вечному небу — знать законы, по которым строится мироздание. сначала не было ни богов, ни людей, ни даже земли; сначала было небо, за небом пришли звезды и два самых главных светила, которые разделили время на ночь и день; жизнь первых звезд была короткой, и первые звезды осыпались — и создали тот горизонт, за который мы до сих пор стремимся попасть; пришли облака, стали литься дожди, взросли леса, океаны, поля; и только потом пришли боги, а за богами — люди, которые богов по-хозяйски забыли и стали властвовать там, где ничего не создали. /// хольха прижимает ухо к земле и закрывает глаза. она слышит дыхание снизу и засыпает. соловей спокойно пожевывает траву вокруг. она не молится никому по утрам, и даже по вечерам — молча ложится спать. когда она несется на крыльях своего коня по равнинам и всей грудью вдыхает ветер, то не благодарит богов, потому что не их творение — этот мир, да и ничей, в этом его свобода и в этом суть жизни (хольха уверена) — в непринадлежности, и иногда ей становилось тоскливо от осознания того, что ей не быть его частью до самого конца. ей не быть птицей, конем или волком — ей быть только человеком, а люди, как известно, не принадлежат себе до конца. они всегда принадлежат родителям, городам, дорогам, обстоятельствам, морали, долгу, сыновьям и всем, всем, всем, но только не себе... /// соловей резко задрал голову и окопался. беспокойно потряс головой. отбежал и подбежал к хольхе обратно. покопал рядом землю и снова застыл, уставившись в одну точку. хольха села, еще не до конца проснувшаяся, но быстро уловила беспокойство, проследила за взглядом жеребца. вроде все было тихо. он смотрел на скопление небольших кустарников впереди, и хольха подумала о том, что там мог кто-то прятаться. она огладила соловья по шее и медленно пошла в сторону того, что его напугало. высокая трава щекотала ей руки и легко могла спрятать какого угодно зверя, но хольха не чувствовала опасности впереди. конь следовал за ней чуть поодаль. внутреннее чутье не било в ней тревогу; ветер все также спокойно шелестел по округе, приглаживая космы равнины то тут, то там, метал ее соловые волосы от плеча к плечу, и кто бы мог подумать. кто бы дал ей звериное чутье, чтобы слышать чужое биение сердца, кто бы облачил ее в чужое тело, чтобы припасть к земле и взметнуть хищным хвостом, пойти по следу, и слышать, слышать, слышать этот таинственный голос, что говорит на языке гор и полей... человечьи ноги такие грубые и нелепые; хольха двигается на полусогнутых коленках и — ВОТ! резкий вздох и хольха подскакивает с места, как волк, упустивший добычу. сорванное дыхание, мир на мгновение замирает, глаза видят, как прочь убегает черная тень среди высокой травы. свист! и соловей с нервным ржанием трясет головой; хольха обхватывает руками его шею и запрыгивает на высокую холку; они срываются с места и копыта дерут клочья земли, будто когти. хольха глотает воздух, бьет икрами коня по ребрам и изо всей силы хватается за жесткую гриву. глаза держатся за тень до последнего, пока она не взбегает вверх по склону холма и не замирает, обернувшись на своего преследователя. соловей резко тормозит и вкапывается копытами, опустив и задрав голову; он взволнован и хольха взволнована тоже, ее грудь вздымается и опускается, будто волны грозового моря, а лицо обдувает сухой и соленый ветер; хольха впивается глазами в бурого волка, чей загривок пугливо взъерошен и чьи желтые глаза жадно изучают ее лицо. затем волк исчезает в долине. /// — папа, у нас когда-нибудь водились вокруг города волки? мистер дедерт смотрит на дочь с сомнением во взгляде: он знает, что она знакома со многими охотниками в этом городе и возможно знаний о фауне здешней округе у нее даже побольше, чем у него. — когда-то, наверное, и водились. но уже очень давно не заходили в эти края. почему ты спрашиваешь? у хольхи ноздри дерет от едкой пыльцы равнинных цветов, пыли, солнца. глаза дерет, потому что она их отводит, легкие дерет — от спертого воздуха, и хольха резко выдыхает: — да так. /// — ...вот уж чего-чего, а о волках я давно не слышал! хм-х, у братца-знакомого в рунтверде, есть волчья башка... мелкая такая, с мой кулак, хотя кулак у меня и ого-го... но я тебе вот что скажу: не убивал он этого щена сам! этой башке уже лет двадцать, не меньше того, хм-х, и он совершенно точно где-нибудь ее на заставе у какого-нибудь смотрителя и выпросил за пару медяков... теперь ходит и хвастается, авось, смотре-ка че нашел и поймал! ну а в общем волки у нас... -не водились уже очень давно. и много-много чего еще. хольха не скрывает разочарования и фыркает, даже не слушает старину грозного, который уже давно и не грозный вовсе, а старый и пьющий охотник, очередная предсказуемая история; хольха прощается на полуслове и с облегчением выходит из душной норы, пинает ботинком землю. а чего ты ждала, какие волки? может, это и вовсе был сон. отчего же ты, соловей, так встревожен? карие глаза смотрят с вопросом. /// день сменяется днем, солнце наливается алым и становится с каждым вечером все больше. иногда хольхе кажется, что оно заполонит все небо — и тогда не будет ничего, кроме света и бесконечного зноя, и наверное даже есть такая легенда, или это очередной сон-видение, предсказание будущего-прошлого; а пока что это лишь золотого солнца луч... знаю: счастье нас с тобою ждет.