...там, где одуванчики

      Это будет их лето.       Нет, правда, определённо, несомненно, — Перашок понял это сразу, поверил полностью, всей душой, каждым уголком сердца, с первой секунды. Да, сейчас они далеко друг от друга — между этой тихой пустошью и той лавкой в городском закоулке несколько длинных, невозможно затяжных метров, — но разве это преграда? Пути назад нет — лету уже не спастись! Оно может бежать куда угодно, ведь все дороги принадлежат им, все тропинки с развилками, даже те, которые, казалось бы, всегда ограждены, только им и никому больше…       Вы когда-нибудь встречали родственную душу?       Вряд ли это вообще возможно в нашем мире и во всей этой гнилой вселенке, но ситуации бывают разные, кто вас знает. Если да, вы, вероятно, помните это — потому что такое обычно не забывается: вот вы впервые встречаетесь, или в жизни, или в сухих сообщениях (которые почему-то в этом случае кажутся даже более живыми, чем вся реальность!), перекидываетесь словами приветствия (ну надо же — какими правильными, понятными) и сразу понимаете, что что-то по-другому, не так, как обычно и не так, как со всеми — и всё. В будущем вы можете только здороваться, можете дружить, можете встречаться — не важно, кто вам этот человек, вы просто знаете, что уже никто его не заменит и что это то самое чувство, к которому вы тайно стремились всю жизнь раньше и ради которого живёте теперь, что без этого вы уже не будете собой, развалитесь на пути к цели и сломаетесь почти сразу, если потеряете его сейчас (когда угодно, но после — ещё не время, ещё не достаточно…); или, может, ещё проще. Может, вы узнаёте друг друга и без слов, с первого взгляда, и этот взгляд сразу становится вам дороже всего на свете, превращается в по-настоящему любимый и незаменимый. Всё возможно, да… Хрен поймёшь, что стряслось именно с вами (вдруг и ничего вовсе, вдруг вы были знакомы с самого рождения?), если стряслось вообще, но вы в любом случае понимаете, каково это — такое не только не забывается, оно ещё и не путается.       Поэтому Перашок сразу отбросил всю неуверенность — он твёрдо решил, что понял свои чувства правильно… Пожалуйста, хотя бы в этот раз, пусть он не ошибётся. Ещё от родителей он слышал страшные истории — о том, как люди не могли найти соулмейта так долго, что со временем переставали доверять своим эмоциям и ощущениям, а как следствие — теряли их вовсе и превращались в пустую оболочку от себя, уже не способную быть человеком и годную исключительно для выполнения компьютерных расчётов, и, признаться, такая перспектива его пугала. В пока не столь огромный возраст мир казался Перашку прекрасным. Чего стоило одно только небо? Чудесное, волшебное! Облака — они никогда не повторяют свой узор, каждый день заставляют испытывать новое вдохновение, новую эйфорию и восхищаться совсем не так, как вчера…       Перашок поднял взгляд. Сегодняшнее небо было переполнено не столько лёгкими облачками, сколько густыми грузными тучами, но и они мгновенно подняли ему настроение. Возможно, скоро пойдёт дождь… Первый день лета — и тут же с дождём! Хах. Интересно. Вон то облако казалось ближе всех — словно стоило вытянуть руку, и он бы коснулся его, смог бы взлететь и аж прыгать по нему, закутавшись в пушистый воздух. По форме оно напоминало гигантского краба, который собирался захватить всё небо своими клешнями.       — И правда, — небольшая пятнистая рыбка с сильно выпирающим горбом на спине подлетела к Перашку и остановилась слева от него. — Только вот непонятно, откуда у тебя такая фантазия… То трава в виде кита, то облако крабом.       Перашок усмехнулся. Что есть, то есть… Раньше, до того, как его семья переехала в этот городок, они жили рядом с озером, в котором он и проводил большую часть свободного времени — ему досталась жутко неудобная способность, с которой при переходе в другую реальность он не мог даже ходить: мешали плавники на ногах. И на руках, и на шее, и на месте крыльев — как будто судьба над ним насмехалась… Многие удивлялись, как столь юной особе достался такой удивительно сильный дар (кроме того, Перашок мог дышать под водой и, кажется, управлять ей — только пока было не очень понятно, как… Но когда-нибудь же он научится?), но иногда это казалось жутко неудобным и бессмысленным на земле, поэтому он и старался скрыться как можно глубже. Как-то раз, когда ему было… кажется, семь?.. он попытался уплыть через озеро в океан. Горбуша долго смеялась. Родители долго смеялись над Горбушей. Перашку было не смешно. Он чувствовал только обиду — ему должны были раньше рассказать, раньше объяснить, и, наверное, именно с того случая он перестал верить людям вокруг и показывать им настоящие эмоции — во всяком случае, теперь никто, кроме него самого, не мог видеть Горбушу, в образе которой являлась часть его души, напрямую связанная с чувствами. В тот день небо было похожим на сегодняшнее: сплошные тучи, хотя дождя и нет. Такая максимально глупая и по-детски наивная история, но ей было суждено перевернуть все мысли Перашка… Позже ему объяснили, что это нормально, так и проходит взросление, и что теперь только родственная душа сможет увидеть Горбушу — но произошло это уже после того, как он успел изрядно перепугаться и решить, что настал, вероятно конец света, вот он и начал пытаться найти «того, с кем по судьбе» — чтобы больше не бояться. Впрочем, стало ещё страшнее, когда он понял, что нашёл, а потом выяснил, что ошибся. И второй раз. И третий. Дальше он уже не считал.       Но сейчас всё было по-другому! Хотелось верить. Горбуша ободряюще ткнулась мордочкой в его руку, молча уверяя, что вот, «я рядом», «всё будет хорошо». Перашок наконец оторвал глаза от неба, и в эту же секунду оттуда упала сырая капля — значит, дождь всё-таки пошёл, и если в добавок к этому заплакать от того, что ничего опять не вышло, можно устроить океан самостоятельно и плавать в нём, сколько захочется… А ещё значит, что нужно торопиться: не факт, что он захочет гулять под дождём.       Горбуша опять куда-то улетела: ну вот, её, как всегда, нет рядом, когда нужно! Когда она летала сбоку, Перашок был хотя бы немного спокоен — он привык полагаться на рыбку больше, чем на кого бы то ни было, — и захотелось же ей свернуть в самый неподходящий момент! Ничего. Он справится. И даже успеет до того, как кончится дождь…       Как ни странно, одуванчики ещё не отцвели — несмотря на уже начавшееся, хоть и совсем недавно, лето, они покрывали всю землю вокруг. Если бы вы сейчас встали туда, где только что стоял Перашок, вы бы, безусловно, удивились — отсюда казалось, что это одуванчиковое поле тянется на сотни километров вперёд, обволакивает собой целую планету — и нет ему «ни конца, ни края», как говорится. А одуванчики, к слову, относятся к так называемым «синоптикам» — ещё за некоторое время до начала дождя они опускаются, прижимаясь к земле, и закрываются; вот и сейчас они поникли почти все. Со стороны это могло выглядеть довольно странно. Всегда похожие на маленькие солнышки, радостные, весёлые, такие простые, но одновременно с этим величественные — и вдруг начали вянуть прямо на месте… Грустно? А тут, на самом деле, зависит от того, как вам хочется их воспринимать: Перашку, например, они завядшими вовсе не казались. Он видел их такими же счастливыми, только повёрнутыми в другую сторону — к своему, личному, сокровенному счастью, к родной земле. А если говорить ещё точнее, такими их видела только та часть его души, которая гордо именовала себя Горбушей, в то время как сам Перашок на бегу не успевал замечать ничего — он вообще только подсознанием знал, что здесь есть одуванчики, и, не увидь он их пораньше, так совсем забыл бы об этих цветах, ведь времени на них совсем не хватало: дождь становился сильнее и сильнее с каждой минутой! Это могло бы быть настоящей катастрофой, если бы он не умел бегать.       — П-привет, — голос Перашка прозвучал неожиданно тихо; Горбуша, летающая не так уж далеко, как ему показалось, незаметно хмыкнула. Сейчас он и правда выглядел нелепо. Промок насквозь с головы до ног, совершенно растерялся, запутавшись в сложности вопроса «в какую позу нужно встать?» и, в добавок ко всему прочему, не переставал улыбаться — слегка глупо, очень широко и как никогда искренне. Чувствовал он себя примерно так же, как и выглядел: жутко неуютно, слегка потерянно. Но лето будет общим.       — А? — пока ещё незнакомец окинул Перашка взглядом и засмеялся почти так же, как и Горбуша. Он, похоже, ни волновался нисколько — держался гораздо увереннее и, хоть и был не менее растерян, продолжал прятать чувства за смехом. Смех резал. Колол прямо в сердце, но не приятно, а больно, пугающе и вызывающе только отторжение; но разве могло хоть что-то испортить день с таким красивым небом? — Здра-асте, — он слегка растянул «а» в середине слова, будто зевая, показав всю скуку и незаинтересованность, которую только мог (во всяком случае, так посчитал Перашок). — До свидания. Извините, тут дождь.       И поторопился уйти, как можно скорее отделаться от разговора, скрыться за ближайшим зданием. А дождь действительно капал всё чаще: кап-кап, кап-кап, быстро, неразборчиво, — под ритм сердца Перашка, рядом с которым опять летала пятнистая рыбка.       — Ну что? — она, как обычно, улыбнулась. Улыбка на лице рыбы — то ещё зрелище: нисколько не красиво, но Горбуша не спешила сводить её с лица. — Теперь видишь? Не здесь, Пер, не зде-есь. Ты зря вообще из дома согласился уехать, теперь же будешь опять мучаться — так же, только сначала. Это не умно, поверь, далеко нет, — она закатила глаза, — пойдём назад. Давай. Быстрее! Эй? Ты слушаешь?       Он не слушал.       — Подожди! — крик пронзил пустые улицы. — М-может… После дождя? Хотя бы познакомимся! З-здесь же, например? Или, вон, н-на поле? Где одуванчики?..

***

      Последние лучи, еле заметные через сплошняком затянутое облаками небо, постепенно исчезли. Самого солнца не было уже долгое время: сначала оно спряталось за тучей, потом снова, за другой, более крупной, вскоре скатилось к маленькому белому облачку внизу и так быстро, что Перашок не успел и опомниться, упало совсем — невысокие домишки перекрывали даже слабое светлое пятно, которое только и могло остаться видным в такую погоду. Возможно, поднявшись выше, пройдя через ливень и грозы, можно было разглядеть, как всё вокруг окрашивается сначала в ярко-жёлтый, затем в оранжевый, а после в красный и бледный розовый! Летом закат всегда розового цвета. С малиновыми, белыми, синими и янтарными разводами. Такое можно изобразить на холсте, водя кисточкой туда-сюда, хлопая ей по бумаге, оставляя неясные пятна, если каждый цвет, кроме чистого красного и ненасыщенного желтоватого смешать с каплей розовой краски. Акварели. Она бы в ту же секунду растеклась по рисунку, подражая настоящему солнцу в настоящий закат, показывая, как оно плывёт ниже, ниже и тянет за собой все светлые полосы…       Перашок не был художником и не знал, как это делается — он мог только предполагать и изображать вероятные картинки в разуме, не давая им не шанса воплотиться в реальность. Хотя, признаться, пару раз он пробовал — купил новый блокнот с гордой надписью «скетчбук» и, радостно заявив родителям о своём художественном призвании, отправился творить. Тогда он всю ночь пытался сделать что-нибудь годное, что-то, что хотя бы отдалённо напомнило бы очертания реальности, а утром пришёл к выводу, что ни судьба: ни порисовать, ни выспаться… Скетчбук он выбросил давно, нисколько не жалея ни потраченных денег, ни истрепанных нервов, поэтому сейчас этот вопрос не беспокоил его; а вот выспаться, видимо, было не суждено опять.       Он не знал, услышал ли его кто-нибудь, но твёрдо пообещал себе взаправду выйти после дождя. Хотя бы посмотреть вокруг. Оценить, насколько значит красиво ночью, может, посмотреть, нет ли озёр поблизости… Но выйти обязательно! А дождь, как назло, не спешил подходить к концу.       Он шёл и шёл, лил и лил, капал и капал. Сколько времени? Третий час ночи? Четвёртый?       Перашок боролся со сном как мог — но ждать становилось всё труднее.       А летний дождик, несмотря на него, вёл свою игру: то тянулся, то замолкал (казалось, что выходить уже пора!), то усиливался в несколько раз; капал в лужу, на окно, на крышу, менял порядок и повторял эти действия снова и снова, с разной скоростью, казалось, даже с разным желанием — порой он ударял водой о стекло будто нехотя, напрягаясь, но, тем не менее, пропадать явно не собирался.       Кап!       Перашок решил больше не ждать: не задумываясь, он вскочил, быстро накинул ветровку и отправился на улицу. По-хорошему, надо бы предупредить родителей — они наверняка будут волноваться, искать его всю ночь, теряясь и беспокоясь, — но он же вернётся до утра?       Было прохладно. Дождинки барабанили прямо по голове, заставляя её болеть, и Перашок уже в который раз пожалел, что не взял зонт — оставлять его дома было явно неудачной идеей, — и только Горбуша довольно плескалась в луже. Её явно не беспокоило ничего (что вполне естественно — настроение у Перашка было очень даже неплохим, и только разум заставлял его думать и сомневаться), но делиться уверенностью она не хотела: никаких тебе больше ободряющих касаний и мотивирующих выражений. Мол, сам вышел, сам и разбирайся! Если бы у неё наблюдалось хоть малейшее желание говорить, она бы, скорее всего, так и выразилась, но Горбуша вовсе не собиралась тратить драгоценное время на всяких Перашков…       Он снял ветровку, закутался в неё, закрывшись от самых крупных капель, и сел прямо посреди поля. Вокруг никого не было. Не появился никто и тогда, когда дождь всё-таки закончил свою неведомую игру и плавно перетёк в редкие капли.       Утро только началось, но Перашку уже хотелось вернуться домой и спрятаться под одеялом, из которого так неожиданно пришлось вылезти — скрыться от мира, от всех проблем, забыть все надежды и мечты, не думать ни о чём, кроме своего маленького мирка, своих выдуманных картинок. Убежать. Не возвращаться. Дождь кончился совсем недавно, но казалось, что прошла вечность — настолько тихо и размеренно шли минуты, секунды. Мгновения. Не нужно было задерживаться.       Не глядя на Горбушу, он вновь встал и повернул домой — так же быстро, как и уходил оттуда. Обычный чересчур наивный ребёнок. Так и не понял, что в жизни стоит внимания.