В плену твоей любви

Тебе всегда говорили, что ты красивый. Когда ты был ребенком, все восхищались твоим личиком и мягкими прядями волос. Когда твои глаза из младенческо-голубых стали серебристо-серыми, тебе сказали, что ты прелестный. Когда тебе исполнилось пятнадцать, мягкость детских линий сменилась высокими скулами, прямым носом и твердым подбородком. Годы обучения этикету и танцам подарили тебе идеальную осанку и кошачью грацию. Тебя называли красивым. Желанным. Идеальным наследником. Твоя внешность слегка пострадала во время войны; служба убийце имеет такие последствия. Тебе больше не льстили и не заискивали перед тобой; теперь про тебя говорили нехорошие вещи. Тебе повезло: дурная молва тебя не сломала. Ты стал аврором, несмотря на шепотки за спиной, и проклятия, и очевидное принижение твоих заслуг. Твое тело стало сильным и тренированным, а ноги — длинными и крепкими. Ты выглядел шикарно: в одежде и без нее. Теперь тебя называли красавчиком. Великолепным. Соблазнительным. Однажды ты поймал его взгляд — взгляд самого желанного холостяка волшебного мира. Ты соблазнил его, и ваши отношения были бурными и всеми порицались. Ты был Пожирателем смерти, но он наплевал на свою репутацию. У вас было два чудесных года, и ты был по-настоящему счастлив. Он называл тебя красивым, милым, чудесным. Он так тебя любил. *** — Драко, приподнимись чуть-чуть, — умоляет он. — Ну пожалуйста. Ты пытаешься, но ноги тебя не слушаются. В его вздохе ты слышишь разочарование; он устало взмахивает палочкой и накладывает левитирующее. Раньше такое простое заклинание давалось ему невербально. Теперь оно требует усилий, и твое сердце разрывается от боли. Он надевает на тебя брюки: сначала одну ногу, потом вторую. Недавно ты согласился на джинсы; его они очень возбуждали — и долго на тебе не задерживались. Но теперь он снова надевает на тебя привычные брюки; их мягкая шерсть приятна к телу. Мысль приносит утешение, и ты вспоминаешь о ваших ленивых выходных. О ваших утрах, когда твои ноги обхватывали его талию, и между вами не было ничего, кроме твоего пота и смеха. Напоследок он оставляет свитер. Он твой любимый: нежно-голубой красиво оттеняет цвет глаз. Это тот свитер, в котором ты впервые поцеловал его. Он медленно скользит большим пальцем по твоей нижней губе, как будто тоже вспоминает ваш поцелуй. Как будто с каждым прикосновением губы будут становиться влажными и теплыми: от твоего горячего дыхания и возбуждения. Он пристально смотрит на тебя. Длинные волосы лезут ему в лицо, — сколько раз ты просил его постричься, — а глаза странно блестят из-под мокрых ресниц. — Я не дам тебя в обиду, обещаю, — шепчет он и целует тебя. Его губы потрескались, и больше ты не чувствуешь их сладкого вкуса. Он смотрит на тебя в последний раз, будто пытаясь запомнить, а потом уходит. Тебе холодно, но ты пытаешься об этом не думать. *** Он возвращается через четыре часа; мышцы его рук напрягаются под тяжестью подноса, который заставлен фруктами, пирожками и сладостями. Удивительно, как за такое короткое время он успел найти столько еды — ведь теперь он все делает маггловским способом. Иногда ты задаешься вопросом, как ему удается сохранять свою магию. Как он еще держится на ногах. — Тебе надо поесть, Драко. Он подносит к твоим губам шоколадный круассан. Кажется, он из «Лорен Дюшен». Это нечестно, так соблазнять тебя — он знает, как ты их любишь. Хотя бы раз в месяц, по воскресеньям, вы заказывали портключ до тринадцатого округа и наслаждались французской выпечкой и чаем. Но в последнее время у тебя совсем нет аппетита, и ты не можешь заставить себя открыть рот и попробовать на вкус эту воздушную, масляную сладость. Он кладет кусочек на кончик твоего языка и ждет. Через несколько секунд он с раздражением бросает круассан на поднос. Его руки сжаты в кулаки; наверное, стресс слишком велик, и прикроватная тумбочка начинает дрожать от еле сдерживаемой магии. Поднос соскальзывает с кровати и переворачивается; вся еда теперь на полу. — Черт. Черт, черт, черт, — кусок яблока в карамели прилип к твоему лицу, а сок забрызгал голубой свитер. — Прости меня, Драко. Его руки, обычно такие сильные, дрожат, пока он стягивает с тебя свитер. Ткань цепляется за кончик ногтя; он не замечает этого и продолжает тянуть. Ноготь ломается. Тебе хочется кричать: его лицо перекошено болью, виной. Больше всего на свете тебе хочется обхватить его руками и прошептать: «Все в порядке». Сказать ему, что было больно только вначале — когда заклинание достигло твоей кожи — а потом не осталось ничего: ни боли, ни страха. Сказать ему, что это не его вина. Ведь это был твой выбор: закрыть его собой от темного проклятия. Жестокая ирония: смерть сорвалась с кончика палочки чистокровного волшебника, и ты встал перед ним — просто потому, что, наконец, научился любить кого-то, кроме своей семьи и себя самого. Тебе хочется смеяться. Ты прикладываешь все силы, но с твоих губ не срывается ни звука. Он очищает твое лицо и одежду. Он прикасается к тебе с той осторожностью, с которой мама хранила свои фарфоровые статуэтки, купленные в Дрездене и Мейсене. Их кружевные наряды и нарисованные лица очаровывали тебя, а потом ты понял, что они похожи на те маски, которые носил твоей отец и его сподвижники. Теперь ты ненавидишь их.

***

Тусклый свет уходящего дня. Идет сильный дождь; капли глухо стучат по карнизу и стеклам. Тебе кажется, что ты где-то на севере; намного дальше той лондонской квартиры, в которой вы жили вдвоем; намного дальше любимого Уилтшира. Солнце садится, и его последние лучи окрашивают кроваво-красным каменные пики Кэрн-Горма. Он разжигает огонь; его теплый свет наполняет комнату. Он научил тебя любить такие мгновения. Теперь, когда ты слышишь потрескивание дров в камине, ты вспоминаешь зимние вечера в шале в Швейцарских Альпах. Огонь глухо шипит, языки пламени становятся краснеют, рыжеют, потом синеют, и ты больше не думаешь про Адское пламя, но вспоминаешь ваш ленивый секс на ковре в гостиной. Ты знаешь, что он тоже вспоминает те дни. Особенно по ночам; особенно, когда рядом с ним валяется полупустая бутылка Огневиски. Он медленно подходит к твоей кровати, алкоголь приглушает его чувства и вину. Теперь в его глазах горит решимость; он откидывает одеяло и расстегивает молнию. Ты уже одет в пижаму. Он тянет вниз резинку штанов; теперь ты раздет. Он плюет на ладонь — это грубо, но ему сейчас не до сантиментов. Он мастурбирует; ты слышишь шлепки кожи о кожу. Тебе больно вспоминать о том, как ты ласкал его; как его мягкий член становился большим и твердым в твоих руках; как на его лице появлялось выражение абсолютного блаженства. Как будто он не мог поверить в свою удачу, в то, что ты рядом. Теперь этого нет; его лицо непроницаемо. Им просто владеют инстинкты. В какой-то момент его рука вздрагивает и прикасается к тебе. Его пальцы легко скользят по внутренней стороне твоих бедер, все выше и выше, и замирают у изгиба ягодиц. Кончик пальца толкается глубже, в надежде найти вход в твое тело. Ты не можешь застонать в ответ на его прикосновения, или выгнуться навстречу его рукам, насадиться на его пальцы. Наверное, поэтому он отдергивает руку, словно обжегшись; другой рукой он не перестает ласкать себя. Ты задаешься вопросом, сколько времени могло бы у вас быть, если бы он принял тогда твою руку. Если бы вы не были всю жизнь Малфоем и Поттером, а были Драко и Гарри. Он кончает со стоном; звук даже не похож на человеческий. Он растирает по тебе свою сперму, и впервые за весь день ты чувствуешь тепло.

***

Он должен был это предвидеть. Конечно, они находят вас. Не важно, насколько надежно, он думает, вы прячетесь. Должность Главного аврора не может защитить от всего на свете, особенно — или потому что — его зовут Гарри Поттер. Дверь дрожит так, что вот-вот слетит с петель. Его магия ослабла, и весь дом сотрясается и наполняется звоном. Даже из дальней комнаты ты слышишь, как шипят, разбиваясь, заклинания; как ваше убежище, которое он создал, разлетается в щепки. — Опустите палочку, аврор Поттер! — Гарри, умоляю тебя! Наступает тишина. — Гермиона, — выдыхает он; его голос звучит глухо. — Не подходи ко мне. — Не делай этого, дружище. Он здесь, ведь так? Вопрос повисает в воздухе. — Я не отдам его, Рон. В Мунго запороли все к чертям, и тот мерзавец…он все еще на свободе. Он останется здесь, со мной. Дверь в спальню дрожит. Ты слышишь его тяжелое дыхание; его яростное желание защитить тебя последними дюймами дубовой двери. — Прошу тебя, Гарри, пойдем с нами, — умоляет Гермиона. Ты представляешь, как по ее щекам катятся слезы. — Вы вместе с Драко…мы сделаем все, чтобы… Дверь распахивается. Он закрывает своим телом проход. Едкий запах дыма наполняет комнату. — Говорю вам последний раз, не подходите, или я… — Он мертв, Гарри! — кричит Уизли. — Черт побери, Малфоя заавадили, никто, даже ты не можешь его спасти! Красивое лицо Гарри искажается. Он поднимает палочку, и с его губ срывается Непростительное — с той легкостью, с какой обычно произносят заклинание Ватных ног, — и почему-то кончик его палочки направлен на тебя. Ты видишь зеленое пламя. В его глазах ужас, но, Гарри, любовь моя, ты не можешь убить кого-то, кто уже мертв. Когда от тебя осталось одно разлагающееся тело — пустая оболочка; лишь иллюзия того, кем ты был раньше. В тебе не осталось ничего красивого. Теперь боли нет. Душа рвется прочь, и ты с благодарностью принимаешь эту свободу. И последняя нить лопается, как струна, когда заклинание Гарри попадает прямо в цель. The end.