По ту сторону экрана

      Болезнь начиналась… незаметно. Подумалось, что это всего лишь простуда. В лёгких было ощущение, что что-то шевелится, а горло першило так, что оно вот-вот начнёт болеть. Сироп не помогал. Он приятно охлаждал на время, но совершенно не приносил облегчения.       Когда вылетел первый лепесток, захотелось задержать дыхание и молча смотреть на голубоватое нечто, оказавшееся на ладони. Болезнь была слишком известной, чтобы не знать причины и симптомов. (и хорошо, что подруга рядом слишком увлечена сериалом)       Как? Когда? В кого?       Не так много людей в округе, которые хотя бы приблизительно нравятся в любовном плане. Просто как люди — пожалуйста, но не как потенциальные партнёры. Так что ханахаки выглядит крайне неправильно. Не с чего взяться. Знаменитости — мимо, ведь никогда ни по кому не приходилось фанатеть.       Приходится спрашивать.       — Мари, мы о ком-нибудь в последнее время говорили больше, чем обычно?       Подруга лопает надутый пузырь из жвачки и отводит глаза от экрана, подозрительно щурясь.       — Нет. А что?       — Да так, — летит в ответ и слышится сдавленный кашель: остальные лепестки щекочут горло, рвутся наружу вслед за первым.       — Ты чего, болеешь?       Вопрос точно про обычную болезнь. Просто как наблюдение, потому что обычные болезни начинаются также. Только причины у них более логичные. Ещё один кашель.       — Надеюсь, нет.

* * *

      Друзья думают, что это может быть грипп. «В конце концов, сезонная болезнь не может обходить одного и того же человека вечность», — так они шутят, скрывая тревогу. Две недели — слишком долго, когда из симптомов только кашель и редкие, пока что редкие, сгустки крови.       Лепестки приходится тщательно скрывать. По крайней мере до тех пор, пока не представится шанс узнать, в кого же так безответно вышло влюбиться (учитывая, что иногда казалось, будто в принципе за всю жизнь влюбиться ни в кого не выйдет). Перед глазами компьютер с очередной серией, чтобы отвлечься; кто же знал, что сериал затянет так сильно. Так сильно, что ничего другого смотреть не хочется — только наблюдать за приключениями персонажей, ставших почти родными. О которых уже знаешь больше других.       Иногда появляется ощущение, что знаешь их лучше самих создателей и видишь, когда они поступают внехарактерно.       Перед глазами экран, на экране — он, в очередной раз разбавляющий атмосферу. Улыбка сама растягивает губы, а через секунду уже грудь сжимается тисками, и приходится ставить на паузу, чтобы ничего не пропустить. Кашель вырывается, практически не даёт вздохнуть, только рвёт и рвёт своей сухостью и, казалось бы, мягкими лепестками на части. Вдох — содержимое рвётся обратно, сталкивается с другими частями и просится наружу в двойном размере.       Приходится бежать в ванную и выхаркивать всё содержимое, пока глаза слезятся, а мозг пытается прогнать мысль, что организм сейчас задохнётся.       В сливе в сгустках крови плавают почти распустившиеся голубые бутоны. Интересно, что это за цветок? Искать в интернете нет сил, своих знаний хватает только сказать, что это точно не василёк. И почему не роза?       Внезапно вспомнаются симптомы туберкулёза. Кашель, боли в груди, кровь в мокроте. Ханахаки, если бы существовала только в писательском мире, могла бы быть романтизацией туберкулёза. Но она существует, она реальна — доказательство сидит на полу в ванной и разглядывает красно-голубую смесь, которую теперь нужно смывать.       Сзади раздаётся звук дрогнувшего стекла неакуратно поставленной бутылки.       — Так это… Боже, мне так жаль… — слышится голос Мари. Она осторожно подходит, аккуратно кладёт ладони на плечи и продолжает: — Я могу чем-то помочь? Поговорить с ним? Или с ней?       — Знать бы ещё, в кого я…       Фразу не даёт закончить очередной судорожный кашель, и в слив летит новый бутон. Мари, убеждаясь, что приступов больше не следует, ведёт на кухню, что-то говорит о том, что никак не может досмотреть сезон, и просит рассказать о событиях. Ханахаки пока успокаивается — что ж, почему бы и нет?       Рассказ длится сначала медленно, опасается быть прерванным в любую секунду, но потом нарастает темп, красочность, и вот уже появляются силы на мелкие детали, на хэдканоны, на анализ поступков и мимики персонажей, на долгое-долгое погружение в прошлое любимого персонажа.       — А потом, кхе, — пока Мари пытается накормить, хочется дорассказать всё-всё. — Он всё же помог. Ну, как обычно.       — Тебя послушать, так весь сериал о нём, — насмешливо мотает головой подруга и протягивает суп, как самое лёгкое, что можно съесть. Легче, возможно, только пюре.       — Ну, что поделать, почти все ради того самого смотрят. Или той самой.       — И то верно.       Бульон почти остыл, но горло обжигает из-за кучи трещинок и недостатка слизи. Мари решает, что эту серию нужно досмотреть вдвоём. Когда ханахаки решает вернуться после того, как он оказывается в опасности, мозг пронзает ужасная мысль. Самая кошмарная, разбивающая надежду на выздоровление.       Он тот самый объект любви. Он смог, когда ни одному настоящему человеку не удавалось. Он станет причиной смерти, и это будет самой позорной смертью в истории ханахаки.

* * *

      — Ты уже почти месяц не выходишь, — Мари ходит по комнате, собирает вещи, чтобы отнести в стирку. Как же повезло с подругой. Ходит почти каждый день, еду носит, хотя попытки вернуться в нормальную жизнь: к учёбе, к работе, к общению, к развлечению — уже прекратились. — Понятно хотя бы, кто объект любви твоей безответной? — говорит последнее немного пафосно, чтобы поднять настроение.       Не выходит. Оно ухудшается в геометрической прогрессии: с экранов всё это время не сходит его лицо, из мыслей не исчезает голос, только сильнее врезается в память, потому что какой смысл смотреть что-то ещё, если каждый день может оказаться последним? Проще тогда уж пересматривать, пересматривать и пересматривать, заучить каждую фразу, каждое движение в каждой серии, каждое упоминание о нём, каждый момент, в который он появляется на экране. С точностью до секунды.       И всё. Крышу срывает так, что сердце сжимается и затмевает собой боль в лёгких, а вместе с криком наружу вырывается целая куча лепестков. И два распустившихся бутона.       — Да хочу я, понимаешь? Хочу! — подушка летит в стену со всей силы (что выглядит неубедительно, учитывая трёхдневную голодовку). — Больше всего в жизни этого желаю! — слёзы начинают собираться у глаз, но не льются: влагу почти неоткуда брать. — Но он не отсюда, — голос дрожит. — Он даже не из нашего мира, он по ту сторону экрана и не знает о моём существовании! — срывается. Почему любовь всей жизни оказалась чьей-то очередной выдумкой? Почему влюбиться нужно было в нарисованного персонажа, а не хотя бы в… в… да в кого угодно, кто в зоне досягаемости?       Но не-е-ет. Сердце должен был забрать именно он. Такой прекрасный, идеальный даже со всеми своими недостатками, на чью фотографию-тире-фанатский-рисунок можно залипнуть на час или два и сидеть с глупой-глупой улыбкой. Чьи поступки, движения и слова можно пересказывать вечно, яро доказывая другим, почему он так поступил, что его страшит и что ему нравится.       Думалось, что — как говорится? — нам нравятся книжные персонажи, потому что они не смогут разбить сердце. Не причинят боль изменами и неосторожными словами. Но угораздило же влюбиться так сильно, так сильно, что даже ханахаки поверила в его существование и решила, что он в ответ не любит. А он просто не может.       Потому что его не существует.       Только в фантазиях, только во снах. (ни те, ни другие не помогают)       Хочется вцепиться себе в волосы и истерично смеяться. Вся жизнь, все планы на будущее, вся подготовка на смарку, потому что чёрт дёрнул посмотреть сериал, в котором находится он. И влюбиться. Бесповоротно. Так, что не можешь не возвращаться к просмотру. Потому что его не хватает. Потому что нельзя было не влюбиться.       Влюбиться так, что в итоге сдохнешь, харкая кровью и захлёбываясь ею же.       Из-за нарисованного парня. И, самое страшное, что не получается даже возненавидеть его. Почему такую любовь нельзя было подарить живому человеку, ну почему?       Истеричный хохот превращается в задыхающийся лай. Лёгкие больше не могут принять воздух. Цветы распускаются быстрее, чем организм может от них избавиться.       Остаётся только надеяться: никто никогда не узнает, что сердце готовы были отдать человеку по ту сторону экрана. Кроме Мари. Но Мари не расскажет.       — Я так его люблю… — раздаётся предсмертный хрип через раз. По лицу текут слёзы, прямо на пол. Подруга не вызывает скорую, только держит за руку, чтобы не дать умереть в одиночестве. От таких болезней не спасают врачи, она изучила. — Люблю… Я так хочу, чтобы он знал… Что я люблю…       Последний вдох. Рваный выдох, вместе с ним — судорожный кашель и воспоминание о том, в какой момент он стал большим, чем интересный персонаж.