Каждый день на мосту через Сену

***

— Я никогда не лгал тебе, — Нуар улыбается, нервно и растерянно, не тянется коснуться ее, не отпускает шуток, не умаляет ни на мгновение тяжести возможного расставания, не подслащает радость окончательной, верной победы, только смотрит, потерянный и будто бы насильно спущенный на самое дно с вершины небес. Пожалуйста, не говори, что прощаешься со мной, молит его взгляд, так отчаянно, так горько, что Ледибаг душат слезы. Давят на горло, на легкие, заставляют почти плакать, но — не делай наше расставание еще более болезненным, я прошу тебя. Я не смогу найти тебя, если ты попросишь. Не проси меня, Нуар. — Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. Пожалуйста… — Ты знаешь, мы не можем раскрывать друг другу личности, — перебивает его Ледибаг дрогнувшим от слез голосом и торопливо жмурится, поднося к лицу руку и стирая их ледяной от волнения рукой. — Так нельзя, Нуар, мы не можем… — Я не знаю, заберут ли у нас талисманы, — продолжает упорно он, делая к ней шаг и перехватывая ее руки, и Ледибаг против воли поднимает на него взгляд, пересекаясь с его глазами, печальными, испуганными, разбитыми глазами существа, у которого остаётся только надежда. Дело не только во мне, верно, Нуар? она ищет это в его глазах и находит, когда он торопливо отворачивается. — Я боюсь, что могу потерять тебя навсегда. Дай мне шанс… дай мне шанс узнать твое имя, я прошу тебя, Леди… пожалуйста, — надрывным шепотом молит он, снова смотря только на нее, и Ледибаг судорожно вдыхает, опуская подбородок. — Я не могу потерять и тебя тоже… Ты мне очень нужна… Ты мне тоже очень нужен. Она не может произнести это, губы ее непослушные и сухие прилипают друг к другу от залитой слезами кожи, и Ледибаг только закрывает глаза, подавляя протяжный стон боли и потери, когда Нуар приподнимает ее подбородок обратно, почти опаляя горячим — таким контрастно горячим — дыханием ее лицо. Он тоже не смотрит, боится, боже, как же ему страшно, понимает Ледибаг с такой острой болезненностью в горле, что даже не может ее даже проглотить. — Моя Леди, я буду ждать тебя на мосту Сены, на нашем месте… каждый день в течение следующего месяца, — шепчет он так тихо, но она слышит каждое слово, каждый слог, почти прижатая к его откровенной, открытой перед ней душе, согревающей тяжелым пламенем горя и страха. Мне тоже больно, Нуар, мне так больно… — Я пойму, если ты не придешь. Ты мне ничего не должна, слышит она в его голосе, но знает: это не так, это неправда, она обязана ему абсолютно всем, что имеет в своей жизни — даже собственным именем. Я должна тебе так много, Нуар, я должна тебе сердце, и душу, и каждую частичку любви, которую ты разбивал о мое безразличие. Я так часто была нужна тебе, ты так часто просил меня не бросать тебя, а я все равно уходила. Теперь, когда ты произносишь это в последний раз, почему я не могу быть с тобой такой же искренной? Почему ты снова даешь мне шанс? Она почти касается его губ своими, но просто не может. Это барьер, их личный барьер, бесконечный и окончательный, который она не может переступить, как бы ни пыталась, как бы ни хотела. Я не могу прийти, мы же поклялись друг другу, что никогда не дадим узнать… — И если это наша последняя встреча, ты должна знать, что каждый день я проживал только благодаря тебе, — Нуар касается пальцами ее лица, нежно и трепетно, а она все еще не может заставить себя даже открыть глаза, чтобы посмотреть на него. Она чувствует прикосновение его поцелуя к своим волосам и тянется к нему всей душой, которая плачет, и плачет, и плачет — по каждому касанию, которого у них никогда не было. Прости меня, Нуар. — Ты мой талисман удачи. — Нуар, я… — голос ее не слушается, она разлепляет глаза, хватаясь за его руку, все еще лежащую на ее щеке, но он просто улыбается. — Я буду ждать тебя, пока ты этого хочешь, моя Леди, — он тянется, целует ее в лоб, и она снова жмурится, потерянная и едва стоящая на ногах. — Каждый день на мосту через Сену. Я не приду, хочет сказать она, уже не сдерживая слез, я не приду, только не жди меня, не проси меня приходить, я не смогу. Зачем ты меня любишь? — Прощай, моя Леди, — Нуар отстраняется, а она жмурится, так крепко, чтобы не видеть, лишь бы не видеть, как он уходит. Возможно, тогда это будет лишь сон, тогда этого никогда не произойдет. Нуар, зовет ее надломленный, тихий как дыхание голос, и Ледибаг делает шаг вперед, натыкаясь на пустоту. Нуар — зовет ее кожа, мгновенно заледеневшая без его прикосновения, Нуар — зовет каждая частичка обесиленного, слабого тела, позволяющего ей плакать так сильно. Она боится открыть глаза, потому что знает, что он ушел, боится, потому что знает, что оттягивает неизбежное, потому что знает, что никогда не придет, потому что знает, он будет ее ждать, конечно, будет, будет приходить, каждый день, и в дождь, и в ураган, а она никогда не придет, и потому что знает, что не посмотрела на него в последний раз, надеясь, что последнего никогда не будет. У нас ведь было все время мира, плачет почти с отчаянием, раскрывая веки и смотря в черную пелену ночи прямо перед собой — без него. Все время мира — одна крошечная точка, поставленная так небрежно на страницах их жизни. Встретились, чтобы ломать друг другу души — не чтобы чинить. Она его душу точно сломала. И свою — тоже.        Ее разрывает на части. Она не то что не может дышать — она забыла, как это делать. Она напоминает себе насильно: вдох — Нуар ждет ее — выдох — она не может сделать ни шагу — вдох — секунды медленно наползают на вечность — выдох — она делает выбор, который уничтожит их обоих. Так день за днем. Который день? Она не помнит даже собственного имени и не чувствует онемевшей души. Ей кажется, что даже не больно, ведь пустота не может болеть, — но нет, в следующее мгновение знание — самообман, искусная ложь, об которую она разбивается. Паутина мыслей такая черная, что мрак через нее кажется светлее. Она слышит, как разрушается для нее — для всех остальных все еще светит солнце, — ткань мира, и знает, что каждый день на мосту через Сену частичка души самого дорогого ей существа растворяется в бурных потоках вековой реки. Ей никогда не было так больно, как в эти мгновения. Она кусает губы, раз за разом натягивает кожу на руках, не находя себе места, мечется из угла в угол, она будто бы оказалась в пустоте, в белой бескрайней тишине — у нее не было ничего, но и это у нее отобрали. Она вся состоит из острых углов, из торчащих ржавых гвоздей, из резких линий его имени — три острых взмаха пера, режущих воображаемую бумагу, как шпага кожу, оберегающий, обнимающий, дарующий мгновение тишины круг, напоминающий его руки вокруг ее талии, резкий росчерк вверх и эта ужасающся точка, темнота, в которую она смотрит беспрерывно, все еще переживая момент его ухода, и злая, неуверенно оканчивающаяся линия — она все тянется, тянется и тянется, потому что Нуар до сих пор ее ждет. Ее существование ломает ее, как тонкий прутик, она не может не думать о том, что ей достаточно только отступиться, только откинуть эту глупую, нелепую мысль, эту клятву, которая никому из них не нужна, ей достаточно только сдаться, найти смелость сказать ему да, боже, да, ты мне так невероятно нужен, что я, кажется, схожу без тебя с ума, и кричать, стонать его имя, настукивать морзянкой, лежа у его ног, потому что она больше не может проживать секунду за секундой зная, что он ждет ее на этом проклятом мосту. Ожидание — не вечность, мгновение, каждое мгновение ее маленькой, такой скоротечной жизни, всего лишь мгновение в сравнение со всем остальным мирозданием, и тратит она его так же бездарно, как саму себя — прислоняется затылком к стене позади, жмурится, кусает губы, сжимает пальцами ткань одежды, в безумии, в отчаянии, в громком внутреннем крике, и каждый из них — его имя, его настоящее имя, которое она никогда не узнает, никогда — потому что не может себе поверить. Ее больше не связывает клятва героини, квами больше не обязывает защищать ее тайну собственной болью и незнанием таких важных вещей, но она продолжает, упорно и упорно, потому что каждый божий день — каждый божий день у Сены — они все еще подвергают себя опасности. Не ответственность — страх и гнилая привычка, такая глубокая, что она ею дышит, дышит и задыхается. А если просто привычка, то почему ей тогда так сильно больно. Пустота — без него. Больше ни одного взгляда, ни единого касания, ни одной чертовой секунды наедине, разделенной только на них и весь остальной мир, кажется, принадлежащий только им. Духота вечера, прохлада ночи, родной взгляд, теплая улыбка — и так несколько лет, долгих, любимых лет, наполненных его запахом. Она ведь, действительно, так сильно его любила. И она отказывается от этого, отказывается добровольно, снимает будто бы с лоскутами собственной кожи всю свою жизнь, замирает на месте, не способная убрать это лезвие страха, разрушающего, мучительного, горького, превращающего ее жизнь в ад. Она не может от него отступить, она не может, не способна, она с ним свыклась, поэтому отступает от Нуара и от всего, что делало ее счастливой. Она делает это каждое проходящее мгновение, все ждет, и ждет, и ждет, когда же все это закончится, когда у нее не останется надежды, потому что даже Нуар не может ждать ее вечно. Она разучилась жить, разучилась чувствовать что-то кроме этого опустошающего ожидания, кроме боли и кроме любви, все еще такой яркой, пульсирующей в груди, такой острой, такой сильной, что ей хочется сорваться с места и бежать, немедленно, — обнять его, не открывая глаз, завязать их навсегда повязкой, лишиться зрения, убежать с ним туда, где никто их не знает и верить, что это все еще ее Нуар. Так она готова поступить. Но не поступает, будто бы ее боли недостаточно, будто бы должна быть какая-то последняя капля, когда чаша переполнится, когда потоки ее страдания и ее желания выльются через край, и она больше не будет тем же самым человеком, что еще несколько мгновений назад. И, может быть, даже не будет человеком, которого он любит. Грязный взгляд — в нем нет даже ни малейшего отголоска души, и это ее взгляд — отражение в ее зеркале. Ей все равно, кто она, что она будет делать дальше, что будет делать, когда все закончится, как собирается жить, она живет лишь этой короткой жизнью до окончания месяца, чтобы перестать больше верить в чудо. Она больше не Ледибаг, но у нее есть обязанности, это ее доля, ее «спасибо» за годы доверия и возможности открыть свои новые стороны, спасибо за каждую встречу с Нуаром, каждую из которых она теперь как на каторге проживает в своей голове.        Она больше не утонет, не утонет в его любви, потому что высушила всю свою боль. Кто он для нее, но, самое главное, кто она ему. Он ведь ее совсем не знает. Они не могли навечно оставаться друг другу теми, кем являлись, не могли постоянно быть рядом, не могли, и они оба знали, что когда-нибудь это закончится — конечно, закончится, уже закончилось. Их история, как в хорошей сказке — злодей повержен, зритель аплодирует героям, закрывает последнюю страницу; только вот кто же знал, что когда переворачивается последняя страница, герои утопают в собственных слезах и боли, будто бы не было победы, будто бы ничего вообще никогда не кончается хорошо, а только, как в огромном колесе, кидает от боли к боли. Такой кажется Маринетт ее жизнь. Почему он выбрал ее? Как он мог полюбить ее, не зная о ней ничего, не зная даже имени, и как она могла его полюбить, как могла себе это позволить, — они ведь, на самом деле, не любят друг друга, лишь образ, придуманный и нарисованный ими же в течении стольких лет. Маринетт не пыталась казаться кем-то другим, но и не была собой. Если она сделает этот шаг, что будет? Не окажется ли, что краска на их ярком холсте пойдет трещинами до того, как они оба поймут, что никогда друг друга не любили, что не подходят, что не должны, что разрушают души, пытаясь соединить их? Она больше не Ледибаг. И он больше не Кот Нуар. Найдут ли они друг в друге то, что полюбили за эти годы? Маринетт так страшно пытаться, что она почти готова действительно попробовать. Встать на ноги, посмотреть на свое отражение — Ледибаг носила ее глаза, цвет ее волос, ее тело, а Маринетт носила ее имя, они и есть отражения друг друга, сути одного существа, и чем Нуар от нее отличается? Он ее любит. Любит так сильно, что делает шаг, чтобы дать им еще один шанс — да, маска больше не спрячет их от ошибок, как и волшебство не вернет назад все потерянное, но это им и не нужно. Каждый выбор, который она делала, каждое слово, каждое действие, шутка, объятие, пока была Ледибаг — все это она же, и она чувствовала, и жила, и верила под этой маской также, как и без нее. Она готова верить ему, готова вернуться, попробовать, шагнуть к нему, позволить дождю снять с нее этот панический ужас перед неизвестностью, растворить бесконечную мысль — что если он больше не ждет ее, что если ему слишком больно, как и ей, что если, что если, что… Это почти сводит ее с ума, пока она дрожащими руками пытается справиться с зонтом. В следующее мгновение ей почти все равно, каждая глупая мысль — капля, и она бьется о мостовую под ее ногами, одинокая, ничего не значащая. Маринетт стирает ее ботинком, чтобы бежать. Добежать бы, лишь бы добежать, лишь бы коснуться, лишь бы наконец научиться дышать — заново, — лишь бы успеть, лишь бы не так, лишь бы он действительно никогда ей не лгал. Я тоже люблю тебя — в каждом быстром движении ног, в каждом прожитом ожиданием дне — когда же закончится этот месяц, чтобы она могла больше ничего не ждать. Дождь бьет по плечам и лицу, она сжимает зонт между дрожащих пальцев, почти ничего не видит от плотного тумана, от страха, от неверия, от ожидания, от волнения, от такого сильного чувства любви, что подгибаются ноги, но она не падает — летит, не может опоздать, не в этот раз. Слышит шаги — свои собственные — в голове, в реальности, звук удара подошвы о мостовую, такие торопливые, они пропитаны отчаянием, пропитаны ее болью, ее молитвами — ей ведь тоже было все это время так больно. Ноги ведут ее сами, она бежит так долго, что кажется — целую жизнь; целую жизнь — чтобы только найти его, только бы не потерять. Лишь бы успеть. — Нуар! — крик в пустоту, потому что на мосту никого нет, и его имя растворяется в воздухе вместе с ее дыханием. Маринетт оборачивается, испуганная, уставшая, у нее так сильно болит душа, что она не чувствует холода и хлынувших по замерзшим щекам слез — совсем ничего не чувствует. Я подвожу тебя, постоянно подвожу, ты всегда, всегда ждал меня, а я даже не могла прийти. Ты ведь тоже был мне так сильно нужен. Кем бы он ни был, кем бы ни оказался, она хочет дать им шанс, он тоже — самое дорогое, что ей дарила судьба. Пожалуйста… — Леди? — неуверенное из-за спины, и вот Маринетт уже оборачивается, и ее обнимают крепкие, теплые, такие знакомые руки. Как же она скучала и как долго не могла найти в себе силы это понять. Я пришла, пришла, хочет сказать она, но губы снова не слушаются. Я пришла. И я тоже люблю тебя.

***