Мой особый вид самоиронии или "Секрет Полишинеля"

Вода всегда меня успокаивала. Успокаивал сильный порыв ветра бьющий прямо в лицо и мороз, совершенно точно, мне не мешал. Никогда. Я редко ощущал холод и это всегда играло мне на руку. Эмма, еще в детстве, когда нам было по одиннадцать, вечно лезла ко мне с объятиями, соловьем заливалась о том, какой я теплый, как печка. По началу это раздражало, а после я привык. Мне всегда нравились объятия, касания чужих рук, я не всем это позволял, но прикосновения друзей всегда были для меня чем-то особенным. Мне нравилось, как Шиничиро вечно трепал меня по голове, ероша волосы, пускай я и надувался аки рыба-шар и недовольно что-то бубнил себе под нос, но мне нравилось. Правда нравилось… А потом он умер и больше меня по голове никто не трепал. До сих пор не вериться в произошедшее, я по-прежнему будто бы чувствую, что он рядом, вот тут, совсем близко, просто руку протяни и он непременно за нее схватится в крепком рукопожатии. Баджи тоже бродит где-то неподалеку, рассекая воздух на своем байке. Мне чудятся эти звуки ревущего мотора. Надрывного… Так скрипел только его движок. Я просто схожу с ума… Морские брызги от утреннего бриза щекотят лицо, и я жмурюсь, просто потому, что соленная вода щиплет глаза. Знаю я об этой пакости, уже проходили. Телефон в кармане раздражающе пиликает и мне безумно лень проверять сообщения. Пять, мать его, утра, кому не спиться в такую рань? И я знаю кому… Ей, в последнее время, постоянно не спится. Говорит бессонница, но я уверен — ей снятся кошмары. «- К скольким мне прийти?» Нео вредная, до ужаса невыносимая девчонка. Я три дня, гребанных три дня пытался затащить ее к себе в гости, а она упрямится, не говоря причин и это жутко раздражало, но я… Не могу на нее злиться. Просто не получается. И улыбка на лице появляется сама собой от одних лишь воспоминаний об ее присутствии рядом. С ней спокойно, с ней комфортно. Пальцы у нее холодные-холодные, впрочем, наверное, как и все тело, а сама кожа блеклая, почти серая, полупрозрачная. Сначала я относился к этому скептически, но все чаще стал заглядываться на паутину вен у ключиц и ладонях. Мне нравилось. Мне, в прочем, все в ней нравилось, хотя некоторые вещи и жутко раздражали. Она задавала кучу вопросов, что я не понимал, зачем ей все это знать? Она упрямо смотрела мне прямо в глаза дожидаясь ответов, и я отвечал. Ей была интересна моя жизнь, мои мысли, она, отчего-то, беспокоилась, но я никак не могу понять причин. Она не сильная… Трусиха, просто ужасная трусиха, но упрямая и я, наверное, никогда не перестану этого замечать. Она эмоциональная и никогда этого не стеснялась. Она могла заплакать посреди улицы, могла, разозлившись, пнуть ближайший мусорный бак ногой, а потом, тихо бубня оскорбления в собственный адрес, собирать по всей улице разбросанный ею же мусор. И, кажется, я влюбился по уши. Внутри что-то неприятно булькает, ворчит и я знаю, что это за чувство холодного гнева… Рядом со мной она в опасности и я, чтоб его, знаю это, прекрасно отдаю отчет, я ведь не совсем идиот, но не могу, просто не могу от нее отказаться, просто не получается. Я хочу владеть ею полностью, я хочу видеть ее рядом, чувствовать, слышать, знать. Я чертов эгоист и всем это давно известно. Ей тоже… Ветер потихоньку поднимался, и ровная гладь реки вздрагивает, волнами идя к берегу, солнце давно взошло над горизонтом слепя глаза. Пора домой…

***

Я пиздец как ненавижу это дерьмо! И зачем я соглашалась? М? Для чего мне это? Вы не знаете, а я тем более. Майки пригласил меня в гости, и я сто раз ему отказала, но он, изворотливая куница, всё-таки меня убедил и вот я, вся такая приветливая и довольная, иду в гости. Декабрь… никогда не думала, что буду гулять в начале декабря в кожаной куртке. Каждая моя зима начиналась с сильных морозов, и я уже в конце октября переходила на дутый пуховик, да сапоги по колено, потому что холодно, а студить свою прекрасную задницу жутко не выгодно. Лекарства дорогие, а на одну стипендию, да жалкую подработку на пол ставки, долго не проживешь, так что у меня было два варианта: первый — не болеть, и второй, менее радужный — игнорировать болезнь. В целом я справлялась с задачей и преспокойно ходила на пары с плюс тридцать девять, попивая холодный кофе из кофе-автомата на, как сейчас помню, третьем этаже. От воспоминаний неприятно кольнуло сердце. Я… просто беспокоюсь о тех, кто остался там, по ту сторону реальности. Первый месяц здесь был особенно сложный, я вечно дергалась и параноила, мучаясь от бессонницы из-за навязчивых мыслей о том, что я всех бросила и совершенно не пытаюсь вернуться… потом это чувство поутихло. Я просто нашла тех, кому готова посвятить жизнь. Просто нашла для себя семью вот тут. В Токио. Оправдание, откровенно, паршивое, но мне так легче. Я не хочу возвращаться и, если на чистоту, навряд ли смогу. Здесь я нашла что-то более важное, что-то, чего не было у меня там. Здесь я нашла одно светловолосое чудо, которое сейчас, усмехаясь, стоит у ворот собственного дома и перекатывается с пятки на носок, встречая меня. — Я думал ты дома запрешься. — Не отрицаю такая идея была, но... хэй! Вот какого ты обо мне мнения? Для вида пну тебя в плечо, а то расслабился совсем. Дворик у дома Сано был очень просторным и ужасно уютным, с ровно стриженным, извечно зеленым, газоном и маленьким, совсем крохотным прудиком напротив небольшой пристройки — додзё дедушки Майки. От одного взгляда в ту сторону меня нервно передернуло. Мне двадцать один, а я боюсь знакомиться с человеком, который буквально поднял на ноги другого человека, которого я, вроде как… люблю? Взгляд сам собой переполз на Манджиро с любопытством рассматривающего содержимое пакета, который я с собой притараканила. «Люблю» не слишком громкое слово для моих чувств к нему? Я определенно к нему привязалась. Мне определенно рядом с ним комфортно и я, безоговорочно, готова принять всех его сумасшедших тараканов в голове. Но… Это называют любовью, да? Вот это непонятное теплое чувство чуть ниже живота и есть то светлое и волшебное, о чем пишут в книгах? И от этих мыслей стало как-то истерически смешно. Я ведь давно знаю ответ на свои вопросы. С первого дня знала, тогда почему каждый раз задаюсь ими? Почему я не могу просто отпустить ситуацию? В комнате, а, если быть точнее, — в гараже, стилизованном под комнату Майки, неизменно тепло. Я уже тут бывала и меня всегда привлекала вот эта стена у входа на которой, неровными волнами, нацеплены фотографии. Десятки снимков, на которых вся Тосва, радостная и широко улыбающаяся. Я всегда задерживалась на старой, слегка потрепанной фотографии юных байкеров, которые только-только обосновали свою, ставшей однажды великой, группировку. Здесь они, все шестеро, такие забавно-грозные и полностью уверенные в своем светлом будущем. Сердце, в который раз за эти несколько месяцев, болезненно сжалось. Светлое, непременно счастливое, будущее… — Эмма ушла гулять с Дракеном, а дедушка ушел по делам. — Голос Майки, раздающийся откуда-то из далека выдергивает от череды печальных мыслей, возвращая в реальность. Так. Стоп, что он сказал? — Никого нет? — и столько искреннего удивления в голосе, что мне самой странно. И сейчас, возможно, вы посчитаете меня полной, просто непревзойдённой дурой, но я не хотела оставаться с Майки один на один в его доме. В своем, если что, тоже. Возникает вполне логичный и каверзный вопрос «Почему?», а я, будучи обделенной чувством стыда, отвечу — потому что ебаное подростковое тело с его отвратительными подростковыми заскоками. И вы понимаете, о чем я говорю, не нужно придуриваться, я знаю, что не одна такая. Ком в горле встал сам собой и я, слегка сконфуженно, прошла к дивану, на который меня пригласили сесть. Майки болтал. Болтал о чем-то, а я просто смотрела на него и думала о том, что мне, не много не мало, двадцать один и я взрослая, насколько это возможно, девушка, которая давно нашла себя и сейчас, просто пускаю слюни на пятнадцатилетнего парня, который, по ментальному возрасту, намного старше, и в голове крутится лишь один, крайне необоснованный вопрос, который мне жизненно необходимо задать, потому что я ни разу не слышала этого от него напрямую. Прямо в глаза. Поэтому я спрашиваю, просто чтобы убедиться: — Майки, — он замолкает, вопросительно глядя на меня и я, в тысячный раз, просто утопаю в его глазах. — ты меня любишь? Ну все. Антракт. Я спросила. А на кой черт, если не секрет? Вот мне мало всех этих его касании, фраз, поступков? Мне мало для того, чтобы понять? И он молчит, тупо пялиться на меня, не моргая и я, неумолимо покрываясь красными пятнами стыда, просто отворачиваюсь. — Забудь, просто… — просто хотела услышать это от тебя лично. А он по-прежнему молчит и наверняка смотрит, прожигая во мне дыру. Мне не хочется поворачиваться, но я делаю это, натыкаясь на серьезное, как никогда строгое лицо. Он молчит, а его грудь мерно вздымается. Он дышит глубоко, и я слышу, его тяжелый вздох, от которого становиться стыдно, потому что нужно уметь держать язык за зубами, а свои желания в узде. А дальше он льнет ко мне неожиданно касаясь своими губами моих, а рука его зарывается в мои волосы на затылке, и я чувствую, как их оттягивают назад, и эта неприятная боль расползается по всему телу. Майки целует грубовато, покусывая мои губы и я чувствую, как на языке оседает привкус крови. Он отстраняется недалеко, позволяя по-прежнему ощущать его дыхание на моем лице, и я смотрю ему в глаза, опьяненно, туманно и, кажется, я знаю, что будет дальше, словно чувствую это всем телом, а, возможно, просто читаю это в его взгляде. Он ведь не из тех, кто отказывается от собственных желаний, а я, к сожалению, не из тех, кто может ему в них отказать. — Люблю, — хрипло, будто бы в себя и от этого голова приятно кружится. — Люблю. И вот тут мне абсолютно плевать что будет дальше. Абсолютно плевать на то, что мне давно за восемнадцать и это впервые, когда я хочу человека. Абсолютно плевать на то, что Майки такой же неопытный (я надеюсь) как и я и, что сейчас эта романтическая сцена превратиться в акт комедии, мне абсолютно плевать на возможные последствия, потому что голова приятно кружится, а колени дрожат и я чувствую горячие пальцы где-то под рубашкой. Я слышу его неразборчивый шепот, отрывки фраз, кажется я что-то отвечаю в ответ. Я чувствую его губы на моей шее и зубы, которые больно, абсолютно неумело впиваются в кожу посасывая, и стон слетает с уст совершенно не к месту. Манджиро замирает и, я клянусь, самодовольно усмехается. Его руки невероятно приятные, чуть шершавые, бродят по телу задевая пальцами родинки, шрамы. Он касается моей груди и тело словно окунают в кипяток. Мне стыдно, ужасно стыдно и я прячу лицо в ладони в попытке сдержать неуместные, глупые реплики, а он, совсем по-хозяйски, забирает ладони от моего лица и закидывает мои руки наверх, сжимая запястье. — Не отводи взгляд, — он не просит — приказывает и ноги напрягаются. Я чувствую трение где-то там, внизу, ниже пояса и сознание катиться к чертям. Я просто ощущаю и догадываюсь о том, что происходит дальше и это. Если честно, просто потрясающе. Он целует меня в висок и стягивает с себя футболку. И, о боже, я чертовски рада оказаться под ним, потому что такое зрелище увидеть не всем дано. Руки сами высвобождаются от, не особо то и крепкой, как оказалось, хватки и тянуться к рельефу мышц. Моя очередь тянуться за поцелуем, но мои, в отличие от Майки, нежные, мягкие и робкие. И он рычит, тихо, неуловимо. Мое тело горит, и я просто поддаюсь неуклюжему ритму. Все действия инстинктивные, вычерпнутые из рассказов друзей, строк книг и картинок фильмов. Они не к месту, но так желанны и я просто делаю то, что хочу, а хочется мне снять с него штаны. Ремень упрямо не поддается и Майки, абсолютно наглым образом, отстраняется от меня, выпрямляется, коленями упираясь по правую стороны от моей талии, а левую ногу ставит на ковер. Дивана катастрофически мало. Он усмехается и смотрит на меня мягко, вдохновленно, так смотрят на первый летний рассвет или, не знаю, на последний закат в своей короткой жизни. И от этого взгляда так тепло и хорошо, что я просто таю. Брюки летят на пол, и я уже представляю, как мы, веселые и голые, будем рыскать по комнате в поиске собственной одежды. — Нео-чи, — шепчет на ухо покусывая мочку. — ты ведь тоже меня любишь? И я стону, потому что этот засранец планирует проколоть мне ухо. — Да. — И это все, что я могу сказать прежде чем почувствовать его губы на моих ключицах. Майки резкий, импульсивный и движения у него такие же. Он не любит ждать и это чувствуется нарастающим возбуждением между ног. И он снова целовал меня, стягивая брюки вместе с бельем. Его сильные и нежные руки начали гладить меня. Его руки, его губы, его язык. Я щупала его, словно была слепой и все никак не могла остановиться, сфокусировать бегающий взгляд, пока не почувствовала, как что-то твердое, горячее и пульсирующее касается меня там, в уже давно влажном месте, и от этого становиться страшно. — Ш-ш-ш, все в порядке, не волнуйся, — он шепчет, и я слушаюсь, игнорируя дрожь в коленях и странноватые спазмы внизу живота. Он медленно, ритмично, нежно двигался вниз и я полностью отключаюсь от ситуации. Лишь ощущения. Картинка перед глазами мылится, и я не вижу его действий, но чувствую неприятную, резкую боль во всем теле, вздрагиваю, хочу кричать, но меня затыкают поцелуем. А после по телу ползет огонь, и я окунаюсь в тепло. А следом сладкий спазм, я словно воспарила над землей, больше никакой боли, лишь сладость и похлопывающие звуки, нежные руки и мысль о том, что я совратила малолетнего. Невероятно.

***

Мне было стыдно и некомфортно сидеть за накрытым столом и ужинать с семьей Сано после случившегося. Мне было больно и крайне неприятно ходить и я, как новорождённый олень, стояла под горячим душем, раз за разом прокручивая в голове произошедшее. В глаза Майки я так и не посмотрела, а он, самодовольный индюк, лишь усмехался и довольный собой расхаживал по комнате в одном полотенце собирая вещи. Рубашку он мне порвал, поэтому я забрала его и она пришлась мне в пору. Как я объясню матери обновку не знаю, надеюсь она просто не заметит. — Оони-чан, так значит ты встречаешься с этим оболтусом? — Голос, хрипящий, с надрывом, принадлежал дедушке Майки. Этот, милейшего вида старичок, застукал меня, как только я вышла из гаража Манджиро и радушно, весь такой радостный и святящейся от счастья, пригласил на ужин. Отказать я, как все мы понимаем, не могла. Через, минут десять, домой вернулась Эмма с Дракеным под ручку. Оба были крайне удивлены моим визитом, а хитрый взгляд Эммы сказал все сам за себя. — Угу. — Я давлюсь рыбой и слышу тихий смешок Майки. — Не повезло тебе… — Теперь смеяться настала моя очередь, в то время как Манджиро недовольно насупился, уткнувшись в свою тарелку под подбадривающие похлопывания Дракина по его плечу. — Ты уж позаботься о нем, хорошо? Слова, сказанные совершенно безобидно и мягко, просто выбивают меня из колеи, и я молчу. Молчу потому что мне их уже говорили. Молчу потому что, кажется, забыла зачем я вообще здесь нахожусь. А после киваю, поднимая взгляд на уставшее, старческое лицо. — Конечно. — Взгляд падает на задумавшегося Майки, — Я постараюсь.