Мой особый вид самоиронии или "Секрет Полишинеля"

Осознание того, что ты все испортил приходит также быстро, как доставщик пиццы в Токио. Эти парни работают удивительно шустро… Знаете, мне всегда казалось, что умирать страшно. Страшно ощущать эту расплывчатую боль, осознавать, что твое сердце медленно, но верно прекращает биться, а сознание заполняет плотная дымка, лишая возможности здраво соображать. Я ошибалась. Я часто это делаю и этот раз не стал исключением. Смерть — не самое страшное, что могло со мной произойти. Невыносимая боль растекающаяся по всему телу, которую я просто не могу унять — страшно, понимание того, что твои глупые действия погубили чью-то жизнь — отвратительны. Я слишком… молода, что ли, чтобы настолько сломаться и если бы я могла вернуться, хотя бы на год назад, на полгода… Я бы все исправила. По крайней мере я хочу в это верить. Темные стены подвала, а была я определенно в подвале, ну или же в отсыревшей, забетонированной комнате с крысами. Боже, крысы здесь просто огромные и жуткие. Я никогда не боялась грызунов, но эти внушали ужас. Сколько я сидела в этой пустой комнате с серыми стенами — я не знала, но знала, что у меня вывихнута рука, эту адскую боль сложно с чем-то спутать. А еще я не могла ей шевелить, но тот факт меня волновал не так яро, как непонимание того, почему меня приволокли в эту конуру и почему я еще жива. Вставать на ноги я даже не пыталась, они были связанны какой-то тугой проволокой из пластика. Дверь, висевшая на одной, верхней петле, неприятно скрипнула резанув слух. Голова болела ужасно и каждый лишний проблеск света, лишний шорох отдавались в висках тупой болью. На пороге стоял Кисаки. В гладко выглаженном красном пальто с эмблемой «Поднебесья» и самой поскудской улыбкой в моей жизни. По телу бегут мурашки, и я не в силах контролировать эту дрожь. Мне слишком страшно, слишком обидно и ненависть к самой себе буквально переполняет легкие. Поэтому я всхлипываю, но тут же глушу эти слезы, кусая внутреннюю сторону щеки. Я расплачусь перед кем угодно, но только не перед Кисаки. Если я и сдохну, то хотелось бы уйти, сохранив собственное достоинство. За его спиной, неспешно вплывая в комнату, заходит Изана провоцируя новый приступ неконтролируемой дрожи. Собралась компания, я да ты, ты да я. Просто чудесно. Изана, в отличае от Тетта, выглядит задумчиво и как-то отстраненно, словно вне стен этой комнаты, где-то там, далеко в своих мыслях. На меня он, соответственно, не смотрит. Видимо дохлая крыса за моей спиной интересует его куда больше моей, засохшей на виске, крови. — Как самочувствие, Оони Нео? — Кисаки ступает уверенно, присаживаясь передо мной на корточки. Желание плюнуть ему в лицо растет с каждой секундой. — Головка не болит? Глаза у него желтые, птичьи и смотрит он всегда с каким-то неуловимым вызовом. И зачем он пришел? Принес мне анальгин? — Чудесно. Увидела твою рожу и меня затошнило. — Щеку я, кажется, прокусила, и рот заполняет неприятная соленная жидкость. По-моему, ее называют «кровь». Кисаки моя реплика не нравится, я вижу это по хмурым бровям. Они у него длинные, до висков. Стоило подарить ему щипчики. Оп. Встает. Обиделся что ли? Чего ты вокруг меня круги наматываешь? Я тебе не падаль, Коршун. — Знаешь, почему ты еще жива? — Его дыхание щекочет ухо и меня в действительности начинает тошнить. От отвращения или ужаса — внушительно непонятно. И зачем? Понравилась вашему Королю? Ну это вряд ли, его все еще интересует дохлая крыса у стены. — Просвяти. Кровь оседает на языке и мне хочется сплюнуть, но это было бы крайне невежливо. Я бы хотела испачкать ботинки Кисаки, но он, увы, все так же стоит за моей спиной. — Будешь главным номером в нашем маленьком представлении. — Он ходит где-то за моей спиной и это напрягает еще больше. «Номером в представлении»? О чем он? До моего худого на извилины сознание медленно доходит. Я один из рычагов давления на Майки. Одна из его слабых зол и они, видимо, хотят меня использовать. Но в этом пазле теряется одна маленькая деталь... Кисаки, видимо читает мысли, потому что следующая его реплика, заставляет мое сердце упасть в пятки. — Смерть Эммы, его сестры, наверняка выбьет из него все силы, — Нет… Только этого не хватало, — Но, если он все же заявится сюда, представь, что с ним произойдет, увидь он тебя, свою первую любовь, на коленях перед Королем «Поднебесья»? В груди внезапно словно пропало все лишнее место. Я не могла вздохнуть, и давящая боль пыталась проломить мне ребра. Слезы сдерживать уже не получалось. Они ее убьют. Убьют, а я не помогу ей, ведь я, чтоб его, тупо ускорила события. Ханагаки ведь… нет, нет сука он тоже не поможет ведь думает, что она умрет в конце этой ссаной зимы. Черт! Отчаяние… Так вот какого оно на вкус. Липкое, противное, удушающее. Кисаки стоит передо мной ухмыляясь, но я в нем не заинтересована. Изана. Он задумался. Он не хочет этого, ведь так? — Она ведь твоя сестра… — Голос я свой не узнаю. Он хриплый, приглушенный и вряд ли достает до помутневшего сознания Изана. — Твоя семья. — У меня нет семьи. — Но он мне отвечает, хмуро, но уверенно. — И у Майки ее тоже скоро не станет. А после они уходят. Уходят оставив меня один на один с собственным сознанием. Вот вам и финал. Темный, мрачный, далеко не тот, о котором мы все мечтали. Все не может так просто закончиться... Я пытаюсь встать на ноги и выбить дверь, вправду пытаюсь, но лишь падаю. Падаю, плачу, потому что острые камни впиваются в колени, а отчаяннее заполняет горло. И я кричу, потому что больше ничего не могу сделать. Видимо так выглядит конец? — Просто потрясающе. — Губы дрожат, и я с трудом разбираю собственные слова. — Так вот, как можно было все испортить. Я упрямо ползу к двери в глупой попытке выбить ее здоровой рукой, но выходит херово. Давно ясно, что ее чем-то подперли с той стороны. Вновь пытаюсь, искромсанными в мясо пальцами, от череды похожих попыток, развязать эту тугую проволоку, но острые края лишь режут кожу. Вдох выходит вымученный. С силой приложившись спиной к двери, но она упрямо не поддается. Сил не остается, и я захлебываюсь слезами. Как же мне больно. Холод. Страх. Ужас. И печаль. Настолько громоздкая и непосильная, что диву даться, как я еще не подохла от боли в сердце. Я никого не спасла. Даже на шаг не продвинулась. Потолок кажется мне удивительно чистым, для такой замызганной комнаты. И почему мы всегда смотрим в небо в минуты отчаяния? Не знаю, но слезы сдержать это не помогает. Внутри кипит ярость и обида. Нахуя я здесь? Почему я тут если нихуя не изменилось? Если я стала такой же бесполезной как дерево на фоне? Какого черта? И винить мне некого. Только себя и свою слабость. Эмму убьют. Такую солнечную, добрую, прекрасную просто порешают. А Дракен, придурок, так и не сказал ей насколько сильно он ее любит. Я не погуляю на их свадьбе, да? Пугаюсь собственного всхлипа, просто потрясающе. А этот смешок, видимо, истерический, да? — Я проиграла. — Хотя это и не было игрой… Дверь скрипит. Вовремя успела отпрянуть от нее, чтобы не грохнуться спиной к ногам моих похитителей. Хоть что-то в этой жизни я делаю "вовремя"... За мной пришли.

***

Солнце давно село и Йокохама погрузилась во тьму ночи. Нравится мне описывать пейзажи, никогда не могла с собой совладать. Даже сейчас, стоя на коленях на железном контейнере, пока меня за плечи, очевидно, чтобы не сбежала, держит сам Король «Поднебесья» (я все-таки плюнула ему на ботинки за что мне крайне неприятно прилетело в поддых). Дрожь стала моим привычным состоянием. Мне холодно, потому что куртку у меня отобрали, а несчастный свитер порван в клочья, мне страшно, потому что испытывать страх в ситуациях, которые ты не можешь контролировать — нормально. А еще я горда. Горда за ту толпу, идущую на эту заброшенную пристань. Свастоны потрясающие. Слабоумные, отчаянные, невероятно глупые, но потрясающие. И все они, эта горстка из пятидесяти человек, готовы биться до последнего. В толпе я замечаю Такемичи. У него колени ходуном ходят, даже отсюда видно, но он гордо вскидывает подбородок, смотря на Изана, а после ошалело тупит взгляд, видя меня. Я молча качаю головой. Надеюсь он не додумается сюда лезть. Меня замечают все и шепот эхом проносится по взбудораженной толпе «Тосвы». Чифуи смотрит на меня испуганно, и я клянусь, он хочет дернуться ко мне, но его тормозит Такемичи. — Не переживайте, — Изана говорит громко и меня глушит. Хватка его сильно оттягивает мои бедные волосы назад, заставляя вскинуть подбородок, и я пытаюсь его отцепить, но выходит крайне паршиво. — Это представление для Майки. — Он тебя убьет, когда узнает! — Возмущенный голос из толпы уверенности не придает. — Но его здесь нет. И не должно быть. Он потерял сестру. Хорошо, что он не пришел, это была правильная мысль. Хотя бы из-за того, что он не порадовал своим присутствием Курокаву. Они что-то решают, но я не слышу. Голова моя гудит, как театральный оркестр и я с трудом улавливаю суть происходящего. Вижу, как Пеян вступает в бой с парнем, у которого пол ебала в тату. Вижу, как он побеждает и радуюсь, но сил с трудом хватает на слабую улыбку. А дальше начинается настоящее месиво. Замечаю, как Чифуи прилетает по лицу, морщусь, потому что боль фантомом распивается по голове. Хаккай и Улыбашка мощные ребята. Особенно Улыбашка. Странно, что мы с ним так и не подружились, хотя, возможно дело в том, что я просто мало с ними общалась. Нужно будет это исправить… Картинки плывут перед глазами, и я с трудом улавливаю в них знакомые лица, но Такемичи я вижу сразу. Такого смелого, упертого, но невероятного. И как только он все это выдерживает? Как справляется? Мне вон раз по голове дали да пару дней голодом поморили, и я расклеилась, с трудом держа глаза открытыми. Его бьют и яркие пятна крови хорошо виднеются на пыльной, но светлой дороге. А дальше я слышу рев мотора и замечаю светлую, самую любимую макушку. Я вижу Майки. А Майки видит меня. Видит и глаза его широко раскрыты. Конечно, вряд-ли он ожидал здесь меня встретить. Интересно, что он подумал, когда я перестала отвечать на звонки? А когда не обнаружил меня дома? Надеюсь, он не сильно беспокоился обо мне… Не хотелось бы. Голова становиться все тяжелее и я, кажется, отключаюсь. Надеюсь синяка на лице не будет, но я чувствую, что падаю я, на железную крышу контейнера, лицом.

***

Мягко и тепло. Первое, что я почувствовала после того, как прийти в себя. Блять, да кто-нибудь когда-нибудь выключит это солнце? Почему никто не зашторил сранные занавески, боже. Глаза щипит от надоедливого солнечного света даже через шторы и меня подташнивает. Голова по-прежнему гудит, но вставать нужно. Запах лекарств давно окутал меня и наверняка впитался в одежду. Я лежала в больнице. Догадалась я не по белым стенам и не по пружинной кровати, а по милой медсестричке, которая копошилась с моей капельницей. Погодите, капельница? Я что умираю? — Как Ваше самочувствие? — Кажется медсестра все же заметила мое пробуждение и теперь крайне заинтересована моими показателями. Мило. — Тошнит. — Врать я не буду, уж точно не после случившегося. — У Вас было сотрясение, это пройдет, я принесу воды. — Новости просто потрясающие. Девушка кивает мне и было собирается уйти, но я противная и вредная, поэтому торможу ее на пол шага к порогу. — Извините! — Собственный крик бьет по голове тяжелой булавой. — Сколько я была без сознания? — Около двадцати восьми часов. — И уходит. Ну и иди. Вода мне действительно не помешает. Чуть больше суток, да? Ничего себе меня треснули. Еще и рука в бинте, просто потрясающе. Очень надеюсь, что матери не сообщили, не хотелось бы выслушивать ее скандал. … Битва с «Поднебесьем» закончилась, да? Вау. И я все проспала, впрочем, ничего нового. Интересно, что-то пошло «не так»? Хотя, думаю, это уже не имеет значения, ведь «не так» все пошло еще в тот самый момент, как я открыла глаза в этом мире. Боль еще оседает где-то в груди, но она отличается от той, что я испытывала при потере Баджи. Не такая тягучая и тяжелая, но по-прежнему режущая сердце. Видимо я черствею. Дверь в палату гулко бьется о стену, и я клянусь сломать кому-то руки. Но на пороге стоит Такемичи. Избитый, в бинтах и ревущий, впрочем, как и всегда, а за его спиной Чифую, с подбитой щекой и Манджиро, целый, но невероятно уставший. — Нео! — И вновь эта боль в голове. Говорите шепотом. Такемичи ковыляет ко мне на костылях громко шмыгая носом. Боже ты мой, сколько воды из этого парня вытекает, почти фонтаны Питера. Он хрюкает, а Чифуи успокаивающе гладит его по голове. Они рассказывают мне о произошедшем, болтают о чем-то без умолку, очевидно пытаясь отвлечь меня от пережитого. Дурачье. Такое сложно забыть, но я благодарна, действительно благодарна. Болтают эти двое, но не Манджиро. Он молчит. Молчит и смотрит в окно, задумавшись о чем-то своем. Чифуи и Такемичи уходят минут через пятнадцать, а Манджиро остается. Я хочу встать с кровати, вправду хочу, но мне не дают, угоманивая одним лишь взглядом. Манджиро смотрит тяжело, уверенно, но я клянусь, что вижу в его глазах такую печаль, такую вселенскую скорбь, что ком становиться в голове сам собой и меня душит. Душит от одного лишь его мелкого, плавного движения в мою сторону. Кажется он проглотил язык. Молчит и не касается меня, предпочитая перебирать пальцами стоявший на прикроватной тумбе стакан. — Майки…? — Мне хочется спросить об Эмме, хочется узнать, как он себя чувствует, но он не откликается. Вновь переводит взгляд на окно. Вздыхает. — Мы расстаемся. — И в этом предложении он не оставляет мне выбора. Я чувствую, как внутри завязывается тугой узел и тянет вниз, подобно якорю. — Ч-что? — И я бы спросила громче, но слезы сами накатываются на глаза. — Так будет лучше. — Он шепчет это глухо, себе под нос, и я с трудом разбираю слова. А после он уходит. Не оборачиваясь. Дверь закрывается, и я наконец гулко всхлипываю, потому что это слишком меня задело. Слишком кольнуло по сердцу и ни одно предположение о его поступке не хочет лезть в голову. Он оставляет меня наедине с моим, тянущим ко дну, якорем. Я плачу и боль в голове мешается с той, что растекается по всему телу от череды булькающих стонов. — Вот и все. Говорю это себе так легко, борясь с собственным голосом. Эти семь букв. Но принять их смысл не получается и я кричу. Потому что крик — единственное на что я способно в этой ситуации. Это стало днем, когда он просто ушел оставляя вместо себя огромную, сквозную дыру в сердце.