В десятый раз

В первый раз было горячо и больно. По запястью словно раскаленной докрасна иглой провели, и там появилось имя, короткое такое, совершенно обычное. В их мире людей с таким именем было пруд пруди, но он был молод, решимость найти свою родственную душу подстегивало любопытство. Зря. Она была смертным человеком, и когда он к ней пришел, она уже умирала от болезни. Совсем еще ребенок, ей даже двенадцати не было. Моракс не успел с ней даже поговорить то толком. Его имя, словно высеченное на ее запястье золотом, потухло и исчезло. Ее имя исчезло следом — запястье обожгло и душу всю сожгло, словно его связали и бросили в костер умирать мучительно и долго. Во второй раз это случилось через шесть сотен лет после гибели его первой родственной души. Руку снова обожгло, на сей раз толстыми, ляпистыми мазками пламени. Эпоха сменяла одна другую, на смену того простого имени пришло другое. Обладательница глаза Бога Пиро была весела и энергична, и смотрела на него глазами той девочки, умершей несколько столетий назад. В Ли Юэ потеряться очень просто, встретить знакомые лица можно лишь в городе, и лишь в особых случаях. И было странно, что они всегда пересекались в самых невозможных для этого местах. Моракс спокойно принял свою родственную душу, с ней было легко и приятно. А потом она умерла. Люди не Архонты, они хрупки и слабы, и это ему, крепко сжимающему в руках ее потухший глаз Бога, разрывающемуся от потери самого близкого человека, пришлось принять и смириться. В третий раз он увидел ее в сопровождении Гуй Чжунь. Молодая женщина, посвятившая себя своей Богине, бесконечно доброй и невероятно мудрой. Она была приятной собеседницей и хорошим другом, с которым можно провести вечер в разговорах обо всем на свете. И когда умерла Гуй Чжунь, она стала той, что пронесла сквозь собственную жизнь и жизни своих потомков память о ней. Но люди не вечные, им хватает всего мига, чтобы расцвести и увянуть. Тонкие, аккуратные линии иероглифов на его руке потухли вместе с ее смертью от старости. И душа будто осыпалась пеплом. В четвертый раз это случилось внезапно. Руку снова обожгло, раскаленными лезвиями на его запястье было выцарапано имя. Длинное, замысловатое и до безумия редкое. Он встретился с ней на закате ее жизни. Угасающая и дряхлая, она все еще смотрела на мир глазами трех его предыдущих родственных душ — сама жизнь бурлила в блестящих искрах на дне ее мутнеющих зрачков. Она была сильной, очень сильной, и с пониманием отнеслась к тому, чего он боялся больше всего на свете. Привязаться легко, а вот отпустить… она тоже умерла, через день после встречи с ним. Он сжимал в руках ее тонкую, испещренную морщинами ладонь, смотрел на то, как угасает его собственное имя на ее запястье. И стоя на пепелище клялся сам себе, что более не сделает ошибок. В пятый раз, как и в шестой, в седьмой, восьмой… он не стал встречаться со своей родственной душой. Письма отлично заменяли встречи личные. На запястье имя, еще одно, еще… и каждый раз не получалось. Он ловил ее взгляд в толпе, и сразу узнавал, как и она его. Судьба была старухой жестокой, а от нее, как известно даже Архонтам, не сбежать никому и никогда. Словно расплата за все, что он творил. Но грех ли быть бессмертным? Грех ли делать все для защиты своего народа? Грех ли исполнять свои обязанности Бога контрактов? В девятый раз на руку словно раскаленное железо опустили. Ее имя — один короткий иероглиф, было выжжено на коже словно клеймо. На сердце появился еще один ожог, потеря еще одного дорогого человека. Иметь родственную душу опасно для души уже не раз сожженной. Оставалось лишь собрать весь пепел вместе с жизнью из груди. Он устал. Смертельно. В десятый раз… особенный, прошелся по его запястью влажной кистью, мягкой и прохладной. Она пришла в Ли Юэ в сопровождении Люмин — подросток с глазами, полными жизни, свято верящая в непоколебимость Барбатоса. — Я Барбара, но, видимо, вы уже в курсе, — девчушка с блестящими от радости долгожданной встречи синими как бездонные моря глазами стояла прямо перед ним и протягивала ему свою узкую, маленькую ладонь. Его будто ледяной водой окатили, настолько она была похожа, и в то же время отличалась от всех своих предшественниц. — Чжун Ли, — он пожал протянутую ладонь, мягкую и прохладную, как ее имя на запястье. Ее добродушный взгляд и улыбка словно отшлифованный потоком времени драгоценный камень, в них таилось все то, что могли рассказать и показать все те, кто был до нее. В десятый раз один и тот же человек, но уже не обжигающий, как девять раз до этого.