Зимний мираж

      Сонечка проснулась на размётанных простынях и подушках. Вскинув русую головку, девушка озиралась. Глаза её ещё были подёрнуты дымкой ночного кошмара. Но вот взгляд прояснился, принимая осмысленность и вновь начиная сиять чистейшей, девственной голубизной. Соня села в кровати и похлопала ладонями по щекам. Не хватало ещё, чтобы мама вошла и увидела нездоровую бледность дочери. — Этого допустить никак невозможно. Ведь сегодня мой первый зимний выход, — прошептала, чувствуя, как душу окутало безмерное счастье, и спрыгнула на пол.       Подойдя к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и взглянула в замёрзшее вокруг рамы окно. Там, за стеклом, всё было белым бело, и даже омёты, что так часто портили всё своим видом, превратились в красивые, белые холмы. — Как же всё-таки прекрасно, когда зима. Я люблю зиму. Она мягкая и ничуточки не холодная. У меня есть чудесная шубка.        Сонечка открыла дверь большого платяного шкафа и, взяв в ладонь рукав песцовой шубы, потёрлась о мех щекой. За этим занятием её и застала Стеша, прислуживающая в доме с незапамятных времён и приставленная к барышне сразу же, как только малышку забрали от кормилицы.       Сонечку всегда смешило, когда она разглядывала сдобную фигуру Стеши, затянутую в ситцевое коричневое платье. Девушке казалось, что Стеша прибыла к ним прямо со всей обстановкой, настолько она была похожа на резной, тёмного дуба туалетный столик. Кровать, кресло, пуфик, бюро — всё в комнате было в едином стиле, и нянечка очень вписывалась в этот самый стиль.       Иногда Соня, расшалившись, щипала за спину наклонившуюся Стешу и, смеясь, требовала: — У тебя есть потайной ящичек, я знаю. Он где-то вот здесь выдвигается. Покажи письма тайные, не бойся. Стеша на это охала, распрямлялась и смотрела удивлённо своими невозможно добрыми глазами. Потом она понимала смысл шутки и, прикрывая губы ладонью, мелко, дробно смеялась. — Что вы, барыня? Те письма за семью печатями хранятся. Так же я вам и показала их. Нельзя. Грех это, — припечатывала Стеша и Соня понимала, что игра закончена. Но сегодня был день необыкновенный, потому Стеша вплыла в комнату степенно, поджав губы и сложив руки на животе. Соня вопросительно на неё посмотрела. — Как почивать изволили, Софья Алексевна?       Соня вплотную подошла к нянюшке и принюхалась. Водился за той грешок: любила вечерять винцом с приказчиком. Но запаха не было, поэтому девушка совсем растерялась. Слишком официальное приветствие напугало её и обескуражило. Губы плаксиво дёрнулись, в глазах скопились слёзы. — Стеша, что же это? Неужели так всегда теперь будет? — Так ведь всё. Вы, барышня, теперича совсем зрелая, и всякие куклы-бантики оставить требуется в прошлом.       Степанида прошла к кровати и стала прибирать, поднимая с пола скинутые подушечки. Соня стояла, оглушённая внезапной переменой, а потом взбунтовалась. Ей хотелось, чтобы няня, как и каждое утро, мягко обняла, обдавая тёплым запахом топлёного молока и сдобы. Душа Сонечки будто раскололась. Не могла она смириться с тем, что детства больше не будет. Личико побледнело, глаза сделались темны, огромны и сухи. Словно бесёнок какой пощекотал под рёбрами, раздражая, будоража детскую обиду и злобу.       Соня, не помня себя и не понимая, что же делает, резко подскочила к служанке, ударила кулачком ту по спине и закричала, топнув ногой: — Убирайся вон! — не имея слов ругательных, выпалила первое, что, как ей казалось, должно Стешу обидеть: — Комод ты старый, вот!       Стеша безропотно и в абсолютном молчании покинула комнату, тихо притворив дверь за собой. Это Сонечку расстроило неимоверно. Злоба куда-то ушла, тоска лишь и стыд остались на сердце. Девушка хотела было броситься за нянюшкой и прощения просить, но тут её взгляд наткнулся на трюмо. Все милые сердцу вещицы, безделушки, ракушки, привезённые в подарок отцом из Крыма исчезли. Осталась только шкатулка, в которой Соня хранила несколько колец — так же подарок покойного батюшки. — Как она посмела? — задыхаясь от возмущения, шептала девушка, прижав руку к груди, пытаясь успокоить перепуганное сердце.       Задышав часто и шумно, Соня бросилась к двери, распахнула её и закричала не своим голосом: — Верни мои вещи, воровка!       В это время наверх поднималась Александра Ивановна Галицкая — мать Сонечки. Выглядела она, в свои почти сорок лет, великолепно. Всегда безупречно одетая, следящая за веяниями моды. Её густые тёмные волосы были уложены в высокую причёску, делающую лицо более вытянутым и оттого более аристократичным. Тогда в моде была болезненная худоба, что, вкупе с большими чёрными глазами, создавало эффект поразительный.       Овдовев девять лет назад, Александра Ивановна прекратила всяческие визиты и приёмы, полностью посвятив себя дочери. Но довольно скоро ей наскучила рутина и она вновь появилась в свете. Это произвело фурор. Дамы в кулуарах лишь только и были тем заняты, что обсуждали Галицкую: в каком наряде она была на обеде и сколько сердец погубила. Саму Александру Ивановну не волновало мужское общество. Она преследовала иную цель — ведь скоро выводить в свет Софью. Так что поклонники интересовали лишь на наличие счёта в банке и красивого сына, достойного составить пару дочери. Но в основном молодые люди либо не блистали красотой, некоторые были откровенно ужасны, либо слыли повесами и мотами. Такого мужа своей дочери Галицкая не желала. Нашлось пару достойных кандидатур, и теперь Александра Ивановна все силы вкладывала в воспитание дочери. Приданое за ней давалось приличное, но дочь — неуч и неряха? Нет, нет, такого позора снести женщина бы не смогла. — Софья, что это значит? — грозно начала Александра Ивановна, надев пенсне. — Вы почему до сих пор в неглиже и не причёсаны? У нас урок через десять минут, — договорив, поднялась на этаж и теперь с раздражением смотрела на растрёпанную Сонечку. — Она мои вещи украла! — выкрикнула девушка и погрозила кулаком в пустоту.       Княгиня поморщилась. Её всегда раздражала эта дикарская черта в дочери. «От отца это у неё, его порода. Не разобравшись — в драку, а дальше — хоть мир прахом», — подумала она, приложив тонкие пальцы к болезненно пульсирующим вискам.       В памяти всплыли неприятные воспоминания о муже, устраивающем в их имении дичайшие попойки, с картёжной игрой, цыганами, стрельбой по бутылкам шампанского. Счета за эти «праздники» приходили грандиозные и скандалы делала Александра мужу под стать тратам — ошеломительные. Алексей, с опухшим лицом, в расхристанной сорочке, только пучил голубые глаза свои и мычал бессвязно, тянувшись дрожащей рукой к колокольчику, в желании потребовать холодного квасу. Жена колокольчик выхватывала и, делая страшный взгляд, шипела: — Уйду от тебя! Дочери лишу, денег. По миру пойдёшь, ужасный ты человек.       Алексея Фёдоровича угроза лишения дочери всегда пугала. Он примирительно начинал заверять супругу, что больше никогда не повторит своей ошибки, а через неделю в их доме вновь стоял дым коромыслом. Не выдержало сердце Алексея жизни такой разгульной, и нашёл его лакей в одно утро мёртвым в постели. Александра вздохнула тогда с облегчением, хотя и разозлилась страшно на мужа. Ведь оставил он её вдовой в таком молодом возрасте.       Отняв руки от лица, Александра Ивановна схватила упирающуюся Софью и затолкала обратно в комнату. — Фи, так выражаться! Вы же леди, не забывайтесь, — Соня было запротестовала, но мать прервала пререкания властным жестом руки, указывая на туалетный столик и окончив гневную речь: — Ещё одно слово — и вы лишитесь завтрака. Два слова — не бывать зимнему выезду. Соня испуганно сжалась, покорно склоняя голову и приседая в реверансе. — Так-то лучше. А теперь вы причешетесь, оденетесь и спуститесь к завтраку, — княгиня, с идеально прямой спиной, повернулась на каблуках, дошла до двери и кинула осуждающе: — Не подобает швыряться обвинениями, ведь человек вас вырастил и добр был всегда с вами. Неблагодарная, фи.       Софья, чувствуя румянец стыда на щеках, быстро переоделась в простое платье с рукавчиками-фонариками, заплела косу, перехватив её лентой голубенькой, и запретила себе любые плохие мысли в этот важный день. Сегодня её зимний сон станет явью, а с остальным можно и после разобраться.       Спустившись в столовую, она тихо присела на свой стул и принялась пить остывшее какао. Поковыряла булочку сдобную, но есть не хотелось совершенно. Стеша тенью стояла позади и раздражала громким сопением. Матушка сидела в кресле у камина и разрезала черепаховым ножом новый журнал. Сонечка допила и поднялась. Подойдя к креслу, она проговорила кротко: — Я готова музицировать, маменька.       Стеша неприлично хрюкнула, Соня повернулась к ней и, состроив рожицу, показала язык. Александра Ивановна никак не могла этого видеть из-за высокой спинки кресла, но отчеканила так резко, что Стеша и Софья вздрогнули испуганно: — Языки, барышня, прошу пройти показывать в кабак, а здесь приличный дом. Няня суеверно перекрестилась и поспешила уйти в кухню, прихватив чашку Софьи.       Княгиня отложила журнал на бюро, поднялась, придирчиво осмотрела складки на подоле и, удовлетворившись видом юбки, прошла к дверям, ведущим на террасу. В том углу находился блестящий чёрный рояль — особая гордость Галицкой. — Что же, Софья, надеюсь, что сегодня мы обойдёмся без кривляний и всё сыграем верно.       Сонечка послушно села за инструмент, подняла крышку, установила ноты и начала снова этот опостылевший вальс. Первую минуту всё шло гладко, и Соня молилась: «Только не выгнись. Ну прошу тебя. Сегодня ты же можешь потерпеть». Правый мизинец не верил в Бога или же наплевал на него, потому что начал кривиться вверх. Соня закусила губу, едва сдерживая слёзы. Мать стояла рядом и, как только пошла эта непонятная судорога, ударила по непослушной фаланге черепаховым ножом плашмя. Соня ойкнула и от испуга спутала ноты. Мелодия сбилась, зазвучало уж совсем что-то несуразное, будто издевательств со стороны мизинца мало было. — Это невыносимо! — закричала Александра Ивановна и заметалась по зале. Сонечка со страхом смотрела и не узнавала в этой обезумевшей женщине свою матушку. — Маменька, я ещё раз… — Молчать! — не дав договорить, подлетела к ней Александра Ивановна и зашипела, вцепившись в свою великолепную причёску пальцами. — Ты мерзкая, избалованная, испорченная девчонка! Такая же кабатчица, как и папаша твой! — она осеклась, видя, как дочь, страшно побледнев и схватившись за крышку рояля, странно икает и часто-часто моргает. — Нет, Господи-Боже, я здесь умру, в этом хлеву! — вскрикнула Александра Ивановна и вдруг до крови укусила свой мизинец. Показывая шокированной девочке кровоточащий прокус, злобно выплюнула: — Вот что ты должна была сделать, вот!       Но Сонечка её уже не слышала. Спасительный обморок окутал сознание защитной материей, сквозь которую ни один звук не прорвётся. В это время вошла Стеша и, в страхе от открывшейся картины, выронила поднос. — Барышня! — она кинулась к упавшей без чувств Сонечке, нежно подхватила тело и понесла прочь, по пути сверкнув недобрым взглядом на хозяйку. — Постыдились бы, эх вы.       Александра Ивановна, не обратив на няню внимания, зашагала по комнате, до хруста заламывая пальцы и шепча в полубреду: — Ведь эдак её не возьмёт никто, если она упряма и настырна. Мужу покладистость нужна. Как же она хочет вечера проводить, если руки-то её совсем не женственные и играть она не умеет, а издевается только. Княгиня отчего-то совершенно забыла, что сама она мужу своему ни разу не музицировала и смиренной супругой никогда не была. Уверенность, что Соня обязана уметь играть, чёрной пиявкой прицепилась к мыслям и оторвать её не было никакой возможности. Вдруг, словно запнувшись в мыслях, остановилась и прислушалась. Затем быстро подошла к дверям и выкрикнула: — Софью в комнату! И смотри мне, Степанида, я всё ведь узнаю и накажу!

***

      Часы отвратительно громко тикали и этот звук ударял в затуманенное сознание, словно картечь. Сонечка застонала и открыла глаза. Не понимая, где находится, она обвела взглядом обшарпанный, закопчённый потолок. А потом в нос ворвался удушающий запах горевших свечей. Соня зашевелилась, желая встать и уйти из этого жуткого места, но тело было словно у тряпичной куклы, которые так любил ей дарить отец. «Он очень любил меня, мой милый батюшка», — подумала Сонечка и тут же кошмар, случившийся в гостиной, всплыл в голове. Девушка задрожала и забилась в рыданиях. Страшные слова матери молоточками стучали в ушах и не было сил прогнать их. Вдруг на лоб легла прохладная ладонь. Соня вздрогнула и открыла глаза.       На кровати сидела Стеша и, смаргивая слёзы, обтирала ей лоб мокрой тряпицей, иногда проводя по волосам ладонью. — Стеша… — Сонечка всхлипнула, поднялась и уткнулась лицом в грудь женщины. Няня тихо её баюкала, гладила по волосам и шептала то, что ни одна леди своей дочери не расскажет: — Такая наша доля бабья, Сонечка. А ты зубы сожми и терпи. Потом, глядишь, и свыкнешься, приноровишься. Мой-то муженёк покойный, ад ему в печёнку, люто бил меня. Ведь детей через его побои скольких потеряла, а потом и вовсе пустая стала. Так он ещё пуще начал измываться. Дня не было, чтобы я не поломанная ходила. А ничего, вишь, выдюжила, пережила охальника.       Сонечка чувствовала, как её волосы промокают от слёз няни, и тихо спросила, прижавшись сильнее: — Зачем же ты терпела такое? Почему не ушла от него? — И-и-и, милая, от сладкого не уходят. Он бил, но в любви ведь тоже лют был. Сонечка ничего не поняла и проговорила, чуть отстранившись и смотря в лицо Стеши: — Любила его ты, да? Няня как-то странно усмехнулась и ответила: — На любовь нам денег не дадено, мы по земному, по грязному… — тут она замолчала, подумала и пожала плечами, словно найдя что-то в своей душе и вытащив это наружу. — Наверное, то и была любовь, твоя правда, Сонюшка. — А что мама? — сонно спросила девушка и тут же была встряхнута за плечи. — Маменька-то ваша велела вас в вашей комнате определить, а я не послушалась и спрятала тут вот. Слышала, что в кабинете она ходит беспокойно. Бегите к ней, миритесь, скоро же зимний у вас, а вы в людской вшей ловите.

***

      Соня подошла к дверям кабинета и тихо постучала. Услышав разрешение войти, она прошла в комнату и замерла посередине. Княгиня, сидящая в кресле, поманила её, похлопав по пуфику рядом. Соня быстро прошла и села, аккуратно расправив подол, смиренно сложив руки на коленях и виновато опустив голову, боясь взглянуть на матушку.       Александра Ивановна курила и молчала, разглядывая дочь. Наконец она раздавила окурок в пепельнице и наклонилась к Соне. — Думаю, что нам обеим лучше забыть утреннюю неприятность. Я погорячилась, ведь переживаю за будущее твоё. Стеша болтать не станет, а мы с тобой сейчас прямо помиримся, — с этими словами мать встала и прошла к секретеру. Открыла его, достала большой футляр, обитый чёрным бархатом, вернулась на своё место и положила коробку на колени дочери. — Это мой подарок. Ты была прилежной и послушной дочерью и таковой, надеюсь, останешься.       Сонечка с замиранием сердца открыла футляр. На бархате лежало изящное ожерелье из белого золота, с каплевидными вставками, в которых сверкали мелкие бриллианты. Девушка ахнула: — Маменька! Ох, маменька!       Не сдержавшись, она отложила футляр и кинулась обнимать Александру Ивановну. Это вышло неловко, — Сонечка наступила ей на ногу, — но мать не протестовала, а в ответ обняла и крепко прижала дочь к себе, шепнув: — Я многое могу, но и ты должна стараться, чтобы счастье заслужить.       Сонечка закивала и затараторила: — Я буду, я буду стараться! Как не знаю… Да чтобы мне дьявола в печёнку, вот как буду! — Софья, ваш тон! — воскликнула княгиня, но глаза её улыбались.       Стеша, стоя за дверью, перекрестилась и поплевала через плечо, чтобы сглаза не случилось. Начались самые важные сборы в судьбе Софьи Алексеевны Галицкой. Её зимний выезд, который мог и должен был поменять ход жизни кардинально.

***

— Княгиня Галицкая с дочерью, — объявил распорядитель и учтиво подал две книжечки с карточками. Соня ничего не поняла, но приняла эту странную вещицу с небольшой петлёй из шнура. Княгиня же сразу продела это кольцо в крепление веера, глазами строго показав дочери, чтобы та не глупила. Сонечка тоже повесила книжечку на свой веер.       Они вошли в главную залу и у Сони закружилась голова от света, шума и пестроты нарядов. В глазах зарябило, и она вцепилась в руку матери, едва не уронив веер. — Софья, ведите же себя подобающе, — зашипела мать, но Сонечка ничего не слышала больше. Подошла пожилая пара — хозяева сегодняшнего вечера. Княгиня, обмениваясь любезностями и выслушивая комплименты от графа Разумова, в чьём доме проходил этот шикарный приём, незаметно подтолкнула дочь вперёд и та, ничего не понимая, присела в реверансе, глотая готовые выступить слёзы испуга. Впрочем, граф и графиня не стали «пугать птенца» и ушли к другим гостям, лишь улыбнувшись Сонечке.       Александра Ивановна рассудила, что пусть дочь учится всему сама, как, в своё время, обучилась и княгиня, прибыв на первый свой приём. Так что она шепнула: «Поди к молодёжи», — и, шурша юбками, удалилась на поиски претендентов, коих присмотрела для дочери.       Девушка оказалась совершенно одна в этом сверкающем зале. Она растерянно вглядывалась, пытаясь вникнуть в суть происходящего здесь всеобщего движения. Неожиданно сзади раздался приятный мужской голос: — Вы впервые, должно быть, на этом кошмаре. Позвольте, я провожу вас к диванам, там можно удобно устроиться, и так слепить не будет вся эта сверкотня. Сонечка благодарно взглянула на молодого улыбающегося человека во фраке, что предложил ей помощь. Он галантно согнул руку, выставив предплечье. Принимая предложение, она положила пальчики на его руку и подумала, что здесь не так уж и ужасно.       Прошли во вторую залу, где подавались напитки и всевозможные фрукты и музыка не была так слышна. Усадив Сонечку на диван, молодой человек поклонился. — Позвольте представиться. Князь Виктор Николаевич Тарашев.       Соня думала, что голос совсем её покинул и говорить она не сможет, но вдруг чётко отрекомендовалась, не снимая с лица улыбки. Князь склонился, тронул губами кружево её перчатки на ладони. — На этом, думаю, политес можно закончить и просто мило побеседовать, — он весело подмигнул, впрочем, без пошлости, а как подмигивают добрым друзьям. Соня вновь улыбнулась и кивнула. Камень, лёгший на душу ещё в экипаже и всю дорогу не дававший сосредоточиться, вдруг раскололся. Она облегчённо вдохнула полной грудью и снова улыбнулась совсем счастливо. — Глоток шампанского? — предложил Виктор Николаевич и, видя сомнения своей новой знакомой, мягко настоял: — Первый бал, ваш первый зимний, мадемуазель, тут уж сам бог велел. — Вы — искуситель, и я согласна. Но только глоток. Виктор Николаевич, поклонившись и проговорив, что отлучится буквально на минуту, ушёл к столам.       Соня не узнавала себя. Откуда в ней это? Неужели в женщине и правда природой заложено мужчин покорять? Она из-под опущенных ресниц смотрела на князя, прислушиваясь к себе и понимая, что ей приятен этот молодой человек. Он был таким открытым и добродушным, что Сонечка невольно улыбалась.       Раскрыв веер, она обмахнулась им несколько раз, но тут же сложила и отбросила рядом, на диванчик. Хотя матушка и учила её обращаться с веером, объясняя язык жестов, но вот пробудить интерес в дочери не смогла. Сонечке казалось всё это глупостями: не в веерах же совсем дело и не в нарядах. Ей думалось, что человека, судьбой предначертанного, узнать возможно сразу, через чувства, но не через кружево.       Князь вернулся с двумя бокалами шампанского и небольшой вазочкой винограда. Протянув Соне её бокал, он осторожно присел с краю, поставил вазочку и увидел веер. — Значит, танцевать вы не намерены? — расстроенно проговорил он, пощипывая свой каштановый усик. — Отчего же? — искренне удивилась Сонечка, пригубив игристое вино. — Вы карточки бросили, а здесь правило: записывать на каждой кавалеров для разных танцев. — Так вот это для чего, — рассмеялась девушка и тут же подхватила веер. — Обещаю, что первый танец — ваш, — отставив бокал на столик у диванчика и взяв с него карандашик, оставленный кем-то из гостей, она весело заверила князя: — Вот, смотрите, я записываю. А что мы будем танцевать? — спросила вдруг растерянно. — Вальс, — Виктор Николаевич склонился к ней так близко, что она смогла разглядеть медовые искорки в его глазах. — Только вальс! Вы созданы для него.       Соне вдруг сделалось страшно и дурно. Такое близкое присутствие мужчины, такие двусмысленности, что это непременно плохо и мама заругает за вульгарность. Резко поднявшись, она растерянно переводила взгляд от столов к гостям, стоящим у них и явно чувствующим себя легко и свободно. Сердце вдруг снова сдавило, воздуху стало не хватать, руки похолодели. Сонечка почувствовала себя чужой и ненужной на этом пиршестве.       Она сделала маленький несмелый шаг к выходу, услышала удивлённый голос князя, но только слабо отмахнулась и быстро пошла в главную залу. Мелькали лица, наряды, гремела музыка, и Сонечка в панической спешке буквально взлетела по лестнице, к дверям главным.       Распахнула их и оказалась на улице. Зимний колючий ветер ударил в грудь, исколов острыми снежинками нежную кожу. Но девушка лишь счастливо засмеялась и, не замечая холода, разгорячённая впервые выпитым шампанским, побежала по аллее, огибая здание и удаляясь в парк.       Привратник-старик был немало удивлён, увидев девушку в пышном лиловом платье, сбегающую по лестнице в объятия мороза. Он крякнул только, проворчав о нравах молодёжи, и плотнее запахнул шубу. Не его ума дело, что тут барышни по снегам прыгают — бал на то и бал, чтобы глупости творить. Князь, неожиданно и так дерзко покинутый своей спутницей, сидел, насупившись, когда к нему подошла Александра Ивановна и потребовала объясниться. Она видела дочь, как та, с абсолютно потерянным взглядом, быстро скрылась среди гостей. Затем её фигурка мелькнула на верхнем пролёте лестницы и более княгиня своей дочери видеть не могла.       Виктор Николаевич вскочил, нервно одёргивая белоснежные манжеты сорочки, и принялся горячо заверять Александру Ивановну, что и в мыслях не имел оскорблять Софью Алексеевну. — Подите и разыщите её, — велела Галицкая. Когда же князь не нашёл девушки в доме, поднялся переполох. Несколько молодых людей вызвались обыскать парк и привести молодую беглянку. То, что Софья сбежала — сама Александра Ивановна неосторожно обмолвилась, нюхая соль и прикладывая ладонь к груди: — Непослушное дитя и романтизирует всё уж слишком. Конечно же сейчас в парке, с деревьями обнимается.

***

      В небе светила огромная луна, мерцали звёзды. Соня наклонилась, схватила охапку снега и швырнула вверх, подставляя лицо под зимний дождь из кристаллического совершенства. Снежинки сверкали, опадая, и девушка вновь повторила этот зимний фейерверк. Она расставила руки и кружилась, поражаясь тому, что люди не видят этой красоты, а сидят в домах. «Как же возможно скучать дома, когда вокруг красота такая?» — недоумевала девушка, лягая ногами белое зимнее покрывало, вороша его. Юбки от этих движений взлетали, и снег попадал под них, холодя запретные места. Но этому зимнему зверю Соня позволяла кусать там, где даже при купании сама стеснялась касаться себя всякий раз. Ветер тоже подыгрывал зимнему зверю, бесстыдно задирая подол, хозяйничая под юбками. Девушка отдавалась зиме полностью. Это был её экстаз и никто не мог отобрать у неё наслаждение сейчас. Расшвыривая снег, Соня ушла в заброшенную часть сада, где деревья не были подрезаны. Крутанувшись ещё разок, она уселась прямо в снег, подхватила горсть пушистую на ладони и поцеловала. — Я люблю тебя! — А я люблю вот глупых барышень, шатающихся ночью по лесу, — неожиданно раздался грубый, хриплый голос.       Соня обомлела. Уже не мягкая прохлада, а жгучий, пробирающий до самых косточек холод сковал тело, которое вдруг начало знобить так сильно, что зубы неприлично застучали. Подняв голову, она увидела мужика в драной кацавейке и дырявых штанах. Шапки на нём не было, но его это, видимо, нисколько не смущало. Есть такие люди, всеми ветрами продутые, во всех печах закалённые. Ничто их не берёт, на всё у них есть обереги и заклинания. — Ну что, барыня, снимай красоту с шейки. Моей дивчине она очень люба будет, — мужик, шмыгнув носом, достал самодельный нож, с рукоятью, обмотанной простой бечёвкой. Сонечка закрыла ладонью колье и замотала головой, не понимая, откуда в парке взялся этот страшный человек и отчего никто его не остановит.       Мужик снова шмыгнул, утёр нос рукавом и обошёл Соню сзади. Присев подле, он осторожно приставил нож к её напряжённому горлу, там, где билась горячая жилка. — Не упрямься, красавица, оно ведь не дороже жизни, да и я не душегуб, чтобы резать. Вдалеке послышались голоса, зовущие Соню. Мужик напрягся и грубо рыкнул: — Только пикни, вмиг к Богу отправлю.       Соня закричала, истошно, во всю силу, но крик её резко оборвался и перешёл в хрип. Она упала на спину, хватая ртом воздух и силясь понять, что же такое горячее течёт по груди и почему нет воздуха, ведь зимний зверь его много даёт всегда. Мужик сплюнул. — Взял грех на душу. Ну да ладно, чего уж. Прощевайте. Он сдёрнул окровавленное колье и растворился в лесу. Соня лежала, раскинув руки, и смотрела на луну. Она как-то отдалялась, потом стала расплываться. Холода уже не было, тело растворялось в невесомой, туманной мгле. Соня не хотела закрыть глаз, чтобы луна проводила её в крепкий сон. Спать хотелось ужасно. «Обман всё, — вдруг мелькнуло ясное, чистое, как снег, озарение. — Не нужно было рождаться мне, ошибка это». Мысли гасли, уходя в черноту и зовя Соню за собой. Вдруг подумалось, что никто любви не видел, но все её ищут. Зачем она, если это просто сказочка? Ведь и Стеша лишь страдания видела, и мама с папой… Мама! Страшно-то как здесь, помоги. Ах, ты и не слышишь меня и уже не горюешь даже. Вот и получила я свой зимний… мираж.