Сделка

12 апреля 20:20 -Что ты сказал?! -злобный шёпот разрезает воздух, как будто до этого момента они не вели светскую беседу. -Эй-эй, успокойся, -говорит парень, поднимая руки в знак поражения, однако хватка на воротнике только усиливается, а кости чувствуют всю твёрдость кирпичной грязной стены, в которою его так доброжелательно вдавливают. -Это же не я принимаю решения. Я пытался его отговорить, но, сам знаешь, Джокер скептически относится ко мне. Да и к тебе тоже, Мезео. -Почему? Почему он хочет вернуть Юичи в строй? -Когда собеседник разводит руки в стороны и делает такое выражение лица, на котором написано: «Мне почём знать?», Сасаки, наконец, отпускает парня, делает несколько шагов назад и оборачивается, становясь спиной к собеседнику, рассматривая слоняющиеся машины. -Зачем ты подыгрываешь мне, Шуджи? Ханма стряхнул с себя несуществующую пыль, поправляя воротник, и как ни в чём ни бывало ответил. -Потому что это весело. «Как же он мне насточертел... -думает Сасаки, не оборачиваясь к Шуджи. -Если бы не его польза в связи с Джокером и информацией, то я прибил бы его ещё тогда.» -Не расстраивайся ты так, -тон Шуджи звучит до боли раздражающе, как будто он специально повышает тембр голоса, чтобы позлить Мезео. -Я только одного не понимаю, почему ты так стараешься выставить Юичи. -Тебя не касается. -Да ладно тебе. Я помогаю тебе, так что мог бы и рассказать. Если он так мешает, то не проще было бы убить его? Ты же прекрасно умеешь подстраивать убийства под несчастные случаи. Мезео не отвечает, предпочитая молчать и не слушать надоедливый лепет Ханмы. Это начинает раздражать. Помимо того, что Сасаки приходится разбираться с поручениями Джокера, которых было немыслимое количество, брать во внимание ситуацию в Аидзувакамацу, налаживать отношения с «Бонтеном», продумывать и реализовывать собственный план, который может измениться от любых внешних обстоятельств, так ещё и приходится терпеть этого выскочку под именем Шуджи Ханма, норовящего влезть то туда, то сюда. Однако Сасаки не может отрицать его пользы. Пока Мицуи, Сенджу и Чифую нет рядом, Ханма единственный Прародитель, помимо самого Джокера, поэтому они могут обсуждать весьма важные темы, касающиеся принятия решений в нынешней ситуации. Пусть Шуджи и сказал, что Джокер относится к нему с подозрением, это не отменяет того факта, что им приходится обсуждать возможные варианты событий. Как Мезео и думал, после новостей от Сетоши и Кайоши о нападках «Бонтена» в Аидзувакамацу, Джокер начал думать как бы улучшить положение «Императора» в сложившейся ситуации. Они всё ещё находились в невыгодном положении из-за неизвестности, пускай подготовления к грядущей битвы были практически завершены. В такой ситуации вполне логично, что возвращение Юичи пойдёт на пользу не только людям с его отряда, но и всем остальным. Сетоши уже упоминал, что стратегически было бы лучше вернуть Игараши в строй, так как его знания местности и всех тонкостей могут сыграть большую роль и полезность в разработке стратегии. Даже Сасаки понимает, что, вернись Юичи, «Императору» будет легче действовать. Однако это идёт в разрез с планом. Сасаки рассчитывал, что отстранение продлится вплоть до середины боевых действий, а никак не раньше, тем более сейчас. К тому же, ко всему негодованию, прибавился ещё тот факт, что Ран не выходит на связь. Конечно, вполне разумно предположить, что раз «Бонтен» дал время на капитуляцию, то и верхушка также заляжет на дно. И всё-таки после произошедшего в Аидзувакамацу, Сасаки рассчитывал, что получит хоть какой-то ответ или послание. Складывалось такое ощущение, что верхушка действительно бездействует и не контролирует происходящее. Словно они ничего не замечают. Словно заняты чем-то другим. «Они не могли сбросить меня со счетов, -думает Мезео, чувствуя тяжёлый запах сигарет со стороны. -Им это просто невыгодно. После информации, которую я дал, они должны понять, какую важную роль я играю в «Императоре». Выкинуть меня – значит лишиться ценной карты. Или они считают, что после тех нападок справятся сами? Может я слишком много дал? Нет. Тогда бы мой ход был бы бесполезным. Что же… Вот сука! Ни ответа, ни кастета. Дерьмо собачье!» -Эй, Мезео, -тянет Ханма, -эй. Ты меня хоть слушаешь? Сасаки медленно выдыхает, стараясь сохранять внутреннее самообладание. -Нет. Я тебя не слушаю, так что, будь добр, заткнись. -Ханма в ответ щурит жёлтые глаза вместе с улыбкой и протягивает сигарету. -Я не курю. Теперь не курю. -Эх, а я понадеялся, что твои слова «я бросаю курить» были лишь минутным умопомешательством, -он выдыхает никотиновый дым прямо в лицо Мезео и посмеивается, когда видит лицо, перекосившее от гнева. -Ты вроде говорил, что продашь душу за пачку сигарет. С чего вдруг ты решил бросить? Мезео долго смотрит на профиль Шуджи, стоящего подле него. –«О, -думает он, –редко его таким увидишь.» И как бы ему не хотелось сказать правду, видя такого Ханму, Сасаки молчит. Какой-то частью сознания он понимает, что, возможно, у Шуджи есть догадки по этому поводу. Что среди всех теорий есть правильный вариант, и любая ложь Сасаки будет сразу раскрыта. Пускай Мезео использовал его, видел в Шуджи в основном источник информации, глядя на расслабленные черты лица, уставшие и тоскливые глаза – на нормального Шуджи, Сасаки, в какой-то степени, был готов рассказать, почему он бросил курить, а может и что-то ещё. Но это лишь мимолётное желание, мимолётный нормальный Ханма и ничего более. Мезео возвращает взгляд к проезжей части и кротко улыбается. -Ничего такого. Мне просто это надоело. Собеседник ухмыляется – понимает, что это ложь, но ничего не говорит, выпуская очередное облако дыма. 1:55 Он вваливается в комнату и, не закрыв за собой дверь, хватается за первую попавшуюся тумбочку, всеми силами удерживаясь за поверхность. Ноги путаются, перед глазами мелькают красные пятна, словно сирены, вспыхивают из раза в раз всё ярче и ярче вместе с ударами боли в области груди. Он спотыкается, с грохотом падает на пол, тянется к соседнему столу, кое-как приподнимается и открывает боковой ящик. Дрожащая рука блуждает по дну, ищет что-то на ощупь, так как зрение отказывается сотрудничать, из горла вылетает кашель. С каждой секундой жжение в горле усиливается, пальцы хватаются за пластиковую коробочку цилиндрической формы на дне ящика, сжимают её слишком сильно, трясутся, не позволяя сразу открыть крышку. Когда таблетки оказываются во рту и проталкиваются вниз по глотке, сознание сразу же растворяется. Он открывает глаза и долго пялится в потолок, слушая собственное дыхание, желая убедиться, что теперь может дышать. –«Подумать только, я чуть не умер. Хаха, вот так взял и чуть не умер, -он усмехается, принимая сидячее положение около стены, и оказывается напротив зеркала. – Ты жалок, Мезео, -адресовывает отражению.» Свет фонарей улицы обрамляет его лицо, слегка касаясь тёмных волос и выделяя одну красную прядку. Кто бы мог подумать, что умереть можно вот так просто? Думал ли Мезео, что его жизнь будет зависеть от жалкой баночки с таблетками? Сначала это казалось чем-то несерьёзным. Иногда он пропускал приёмы лекарств, иногда забывал взять их с собой, но с каждым разом, с каждой непроглоченной таблеткой дышать становилось всё сложнее. Изо дня в день. И что же теперь? Сасаки не может выйти на улицу без крохотной упаковки таблеток. Не может курить, есть определённые продукты, не может без дыхательных упражнений, не может не посещать своего подпольного врача каждую неделю, отстёгивая круглую сумму не только за приём, но и за лекарства. Единственное, на что Сасаки способен – это продолжать бороться до самого конца, отыгрывая свою роль, как было задумано с самого начала. За окном проезжает очередная машина. Свет фар попадает на стену рядом с зеркалом, освещая старания нескольких лет. Синие глаза Мезео скользят к своим трудам, которые он так кропотливо и тяжело делал, и болезненная – иронично – ухмылка всплывает на лице. Столько сил и боли вложены в жалкие буквы, написанные на бумаге, столько мучений и неудач запечатлены на страницах дневника, покоившегося под подушкой. И ради чего? –«Надо же было мне встретить тебя...» Карта Японии размером практически во всю стену прикреплена к поверхности на гвозди, в очередной раз становится ярче из-за света фар. В нижнем углу карты, где рисовалась территория Тихого океана, находилась ещё одна только поменьше. Планировка Токио. То здесь, то там выглядывали булавки, соединённые красными нитями, на полях от руки написаны заметки с пояснениями или вопросами, ответы на которые предстоит ещё найти. На карте Японии крестиком помечены места, куда «Бонтен» совершил нападение 28 января, ноликом те точки, которые уцелели и в данный момент подготавливались к грядущей битве, рядом с некоторыми висели небольшие квадратные бумажки, где имелась краткая сводка о боевых преимуществах. По краям карты висели фотографии с подписями: «Ханагаки Такемичи», «Ран Хайтани», «Риндо Хайтани», «Харучиё Санзу», «Сано Манджиро», «Игараши Юичи», «Джокер». Между фотографиями Такемичи и Юичи была проведена красная нить, около неё несколько листов с записями и точно такая же конструкция между Майки и Джокером. «Кто бы мог подумать, что человек может так поменяться, -подумал Сасаки, глядя на фотографию Джокера. Настоящую фотографию.» Достать её, в принципе, не составило особого труда. В конце концов, её видят многие люди каждый день и днём, и ночью. Всегда. И это преображение – разница между человеком на фотографии несколько лет назад и сейчас удивляет. В этом ключе Сасаки солидарен с Кайоши. Джокер, Такемичи и Манджиро – одного поля ягоды. Одни и те же люди в разные периоды времени кажутся не просто иными и изменившимися, а чужими, инородными, иррациональными. Если Мезео притворяется, играет роль, и большинстве своём находится в образе, чтобы сохранить свои секреты и тайны для успешной реализации плана, то вот Джокер совсем другое дело. Может по прошествии шести лет, когда была сделана та фотография, его внешность не особо изменилась, не считая несколько появившихся шрамов и другого цвета волос, то его личность, опять же как кажется Мезео, изменилась до неузнаваемости. Хотя если верить словам Мицуи и Чифую, то он остался таким же, как шесть лет назад, так и девять. Возможно, так на самом деле и было. Сасаки не мог утверждать наверняка, ведь никогда не общался с Джокером настолько близко, да и не хотел, не считая тех случаев чтобы выведать информацию. Не исключено, что он притворяется подобно Мезео. Однако Сасаки никак не может понять, чего хотят добиться Джокер и Прародители своими действиями? Они действительно не понимают, к чему всё ведёт, или настолько наивны в своих увлечениях и играх в битве за власть? Он поднимается со своего места всё ещё чувствуя напряжение в мышцах, подходит к стене с записями и картами и изучает каждую линию, как будто это не он потратил несколько часов, чтобы связать всё логической цепочкой. Взгляд скользит в сторону к фотографиям, останавливается на идиотском лице с пепельными волосами. Пальцы сами собой тянутся к изображению и с непозволительной нежностью обводят контур, идут вниз, переходят к красной натянутой нити, ведущей к фотографии Ханагаки, и замирают на середине. –«Что же ты от него хочешь? -обращается Мезео к заму «Бонтена». Другая рука тянется к ножу, который крепит какую-то кипу бумаг к стене, хватается за рукоять и вырывает лезвие из стены. Оглушительный гулкий звук пронзает барабанные перепонки, когда Сасаки со всей возможной скоростью и силой вдалбливает нож в фотографию Такемичи. Красная нить, связывавшая два изображения, обрывается и повисает на булавке, слегка вздрагивая от проникающего через приоткрытую форточку ветра. –Я должен разорвать связь между ними.» Он ещё несколько секунд смотрит на фотографию Ханагаки, сделанную в средней школе, затем поднимает те бумаги, которые ранее прикреплял нож, рассматривая их содержимое уже в сотый, а может и тысячный раз. Пожелтевшая газетная бумага, на удивление, ещё сохраняет чёткость букв, напечатанных несколько лет назад. Вырезки из статей минувшего времени гласили: «В ночь с 9 по 10 июля было убито десять человек, среди которых есть полицейские семьи Игараши, расследовавшие преступления «Свастонов-Канто». Полицейских, как и их младших детей, зверски убили в их же доме. На данный момент спецслужбы ведут расследование, а также берут под опеку Игараши Юичи, старшего ребёнка, проживающего отдельно от родителей и избежавшего нападения.» Мезео переложил последний лист стопки сверху на первый: «Игараши Юичи отказывается давать показания. Полиция ограничивает деятельность журналистов по отношению к Игараши Юичи, угрожая юридической и уголовной ответственностями. Любая информация, опубликованная без согласия Игараши, являющаяся недостоверной, клеветой или любой другой формой несанкционированной информации, будет караться законом.» Другой лист: «Игараши Юичи отказывается от учёбы на полицейского с полным грантом. Школьник в очередной раз подвергается волне негатива и преследованиям.» Дальше Сасаки не читает и откладывает вырезки из газет на стол. Другие пять листов содержали примерно тоже самое, что необязательно видеть. Мезео знает эти строки наизусть. Знает и репортёров, писавших эти статьи, знает полицейских, которым было поручено приглядывать и защищать Юичи, однако они практически ничего не предпринимали, Мезео знает, кто распространял слухи, кто писал клевету, и кто преследовал Игараши. Всё знает. На обратном листе каждой вырезки прикреплены фотографии всех этих людей с подписями. Сасаки лезет в ящик в поисках маркера, однако натыкается на кучу других изображений. Весь ящик с самого дна и практически доверху набит фотографиям. Фотографиями Юичи. Юичи в средней школе, в секции по футболу, фотографии Юичи в его доме, сделанные через окно, в магазинах, в парке, на пляже, на его нынешней работе, в торговых центрах, фотографии, когда он с друзьями, когда один, когда смеётся и улыбается, плачет и грустит, когда он один гуляет по ночному Токио. Юичи, Юичи, Юичи. Некоторые фотографии Мезео делал сам, для других, как например те, что сделаны в средней в школе Тохоку, он нанимал людей, а потом заставлял их замолчать навсегда. Он быстро закрывает ящик, слегка раздражаясь, что снова положил маркеры в другой, вместо того чтобы оставить на столе или найти уже привычное место. Таким образом открываются ещё два ящика и только в четвёртом, самом нижнем, оказываются несколько маркеров. Сасаки снимает колпачок зубами и, бегло взглянув на карту Токио, по памяти отмечает ноликами определённые места. Примерно на пятнадцатой метке парень останавливается, всё сомневающийся стоит ли это делать. Дальнейший ход – весьма рискованное действие. Мезео может потерять связь с «Бонтеном» и более того стать врагом номер один, или же, если всё пойдёт правильно, укрепить свою позицию, как предателя «Императора». Всё или ничего. «По крайней мере, в таком случае я сниму с себя подозрения в «Императоре» за своё бездействие. Хотя, если всё провалится, то ничего из этого не будет иметь смысла… -он медленно выдыхает. –Была не была. -Он рисует крестик, вместо ноликов до этого. Тянется выше, к карте Японии, находит Аидзувакамацу и тоже помечает его крестиком. –Пути назад нет. Если «Бонтен» не хочет выйти со мной на связь, то я заставлю его.» Конечно, при провале, возможно, до начала войны Сасаки и не доживёт, так как «Бонтен» захочет расправиться с ним сам. И даже если его оставят в живых, то Сасаки придётся либо придумывать новый план, что реализуемо, однако не будет никаких гарантий, что всё пойдёт правильно хотя бы на пятьдесят процентов, либо Сасаки может перестать принимать таблетки и умереть или покончить с собой, или выйти на расстрел, или сдаться правительству Японии и дождаться смертной казни, выбор смерти весьма велик. Тем не менее о смерти он подумает, непосредственно, перед смертью. Сейчас же Мезео ищет треклятый телефон, который находит на полу, в том месте, где потерял сознание часом ранее. -Привет, Сетоши, -доброжелательно начинает Мезео, после того как набирает нужный номер и ему сразу же отвечают. -Как твоя шея? Болит? Может хочешь ещё сеанс массажа? -Чего ты хочешь? -Я не могу поинтересоваться твоим самочувствием? -Мезео ухмыляется, рассматривая свои ногти, как будто только что сделал новый маникюр. -Ладно, не буду томить. Насколько я понимаю, вы с Кайоши ещё не разобрались с теми упырями из «Бонтена»? В общем-то, в скором времени к вам приедет подмога. -От Джокера? -От меня, -Сетоши ничего не ответил, но Сасаки буквально увидел, как глаза младшего чуть сощурились после его слов. -Один из моих людей скажет, где приблизительно будут люди «Бонтена». Дальше сами решайте, когда выдвигаться, все прибывшие будут под вашим контролем. Делайте, что хотите. -Зачем? -на другом конце провода послышался шорох и хлопок двери. «Вышел из комнаты, чтобы никто не услышал разговор?» -Я же должен помогать своим товарищам, разве нет? Чему ты так удивляешься? -Я один. И знаю, что ты что-то задумал. -Интересно, -Мезео облокотился о стену, покручивая между мальцами фломастер. -Может тогда поделишься, что именно я задумал? Неужто моё желание помочь так тебе не нравится, Сетоши? Не твой ли любимый Анзо-семпай говорил, что «мы не должны предвзято относиться друг к другу, жить в мире» и бла-бла? Знаешь. -Ты, -перебил его Окумура, -делаешь это из-за Юичи? Вопрос Сетоши сметает улыбку Мезео, как тряпка сметает пыль. Пальцы старшего сжимают телефон, скулы слегка сводит из-за раздражения, из-за просчёта. Он имел представление, что Сетоши начнёт догадываться о некоторых замыслах и возможных причинах. Конечно. Мезео всегда думал об этом, поэтому постоянно напрягал Окумуру излишней работой. И думал, что за эти пару дней ничего не случится. Сасаки был уверен. –«Похоже, я недооценил его, -думает он, пока кладёт маркер, который ранее так вальяжно и самоуверенно перебирал между пальцами. –Каким хером он вообще нашёл эту связь так быстро? Он не должен знать о моем прошлом, так откуда? Ханма? Нет. У него тоже недостаточно сведений, чтобы поставить меня в тупик. Чёрт бы его побрал!» -Ты слишком наивен, раз думаешь, что всё так просто. -Обсудить это с Анзо? -Хочешь меня шантажировать? У тебя же нет ничего кроме предположений, в которых ты не уверен. -Лучшая защита – это нападение. Пусть уж Мезео попытается вызвать сомнения и показать несуразность предположений, чем начнёт оправдываться и пасовать назад. -Нету, -соглашается с доводами Сасаки Сетоши, -но Анзо мне поверит. Мезео сжимает челюсти так сильно, что зубы начинают скрипеть. Угрозы Сетоши правда. Мезео это знает. Кайоши прислушивается и верит словам Окумуры больше, чем словам Джокера, поэтому он с вероятностью сто процентов примет домыслы Сетоши не как предположения, а как факт. В таком случае, Кайоши, естественно, начнёт приставать к Сасаки и попытается выяснить, зачем младший всё это делает. Более того, если Анзо облажается и не сможет ничего найти и выбить из Сасаки – что так и будет, – то здесь начнётся самое крышесносное, так как он вынесет этот вопрос на собрании. С учётом деятельности Мезео и всех подозрений, которые питает к нему каждый член «Императора», это будет вполне уместно и логично. Мезео сам бы так поступил, будь он на месте Кайоши. В таком случае вариант только один. -Чего ты хочешь? -он спрашивает практически шёпотом, надеясь, что динамики телефона не смогут уловить его слова и передать человеку на другом конце провода, надеясь, что не будет слышно, как Сасаки принимает поражение. -Правду. -К огромному сожалению, превозмогание Сасаки над собой всё-таки долетает до ушей Окумуры. -Не могу. -Почему ты решил помочь нам? -Те выродки из «Бонтена», которых вы встретили в городе, как ты уже наверное догадался, действуют сами. Без приказа верхушки. Я с самого начала собирался прислать вам помощь, только позже, чтобы выяснить, как на это отреагируют другие и вызвать некое движение среди «Бонтена». -Реакция. -Да. Я хотел посмотреть на реакцию – будет ли она вообще и, если будет, то какой. -И? -И… -Сасаки запнулся, продолжая молчать. –«Говорить или не говорить? Если он спросил, то знает, что я что-то знаю. Есть ли смысл скрывать? Я в любом случае должен буду доложить об этом Джокеру, так как мне понадобится большое количество людей. В таком случае без разницы, -взгляд упал на карту Токио, где ещё недавно Мезео пометил одно конкретное место крестиком.» -И я нашёл базу «Бонтена». Можно устроить налёт прямо сейчас. -Нет. -Нет? Ты шутишь сейчас? Это, буквально, база верхушки! Где, скорее всего, заседают если не все, то половина из них. Нанеся удар туда, мы можем многого лишить их. Да если мы убьём их всех, то ничего не будет. Без руководства остальные пешки не смогут сделать. Будут бесноваться – верно, но это уже не будет такой проблемой. Мы легко сможем подавить оставшихся отморозков. И ты сейчас говоришь мне «нет», идиот что-ли? А нет, постой. Подожди. Не идиот. Как бы тебя более точно назвать?.. Хм… Может трус? Боишься, что ничего не сработает. Или ополоумевший? Ополоумевший трус! Идеальное комбо. Так и почему же «нет», ополоумевший трус? -Тебе это нужно для себя, а не для «Императора», -не спрашивает, а утверждает Сетоши, не обращая внимание на оскорбления. -Зачем? -Не могу сказать. -Хорошо. Но не нападай. Всё будет не так просто, если ты приведёшь туда толпу. Даже если кого-то удастся убить, это вызовет гнев. «Бонтен» начнёт войну раньше срока. Мы не успеем подготовиться. -И что же мне будет, если я послушаюсь твоего совета? -Я ничего не расскажу. -Что именно? -Всё. И этого достаточно, чтобы Сасаки согласился. Пусть он не хотел признавать, но Мезео прекрасно понимал, что Окумура прав. Конечно, перед тем как решиться на нападение он обдумал, что это может повлечь за собой агрессию. Даже будь от трижды предателем «Императора» оставлять нападение без внимания «Бонтен» не может, поэтому в любом случае даст отпор. Если учесть то, что они по-прежнему не доверяют ему, то реакция будет весьма бурной. Тем не менее, как и было сказано, Сасаки отступил. В такой ситуации остаётся только ждать, на что нужно время. Время, которого у Мезео с каждым днём становится всё меньше. Маркер, который он положил на стол, не закрыв колпачок, во время диалога, начал понемногу иссыхать. Удивительно, насколько быстро. Сасаки посмотрел на него и почувствовал, как дыхание спирает колючей проволокой. Такой же колючей, какой была в исправительном учреждение, где он сидел в свои десять лет за подозрения в убийстве родного отца.