Имярек

Плевать, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю — солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи! Жилы и мускулы — молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы — каждый — держим в своей пятерне миров приводные ремни!

В этом городе сыро и темно. Клочки оборванного крышами неба прячут зыбкую точку бледного солнца. Город будто написан черной акварелью или тушью. Резные фасады и серые глазницы окон следят-давят-воют. Град хватает бетонными лапами, не пускает, утягивает в болотную пучину. Птицы летают совсем низко с писклявым визгом. Саша отряхивает подол пальто и закидывает сумку, набитую тяжелыми томами, на худое плечо. Сворачивает в один из многочисленных дворов-колодцев и через арку выходит в другой, чуть более людный. В подворотне между общажными корпусами стоит небольшая группа людей. Первокурсники — все еще вдохновленные поступлением и будущей профессией, полные сил, с нормальным режимом сна и перепуганными глазами: курят и озираются по сторонам, чтобы не получить нагоняй от коменды. Саша смотрит на них снисходительно и улыбается немного надменно. Ушли бы в соседний двор с нормально оборудованной курилкой, в которую бегает даже замученный дипломной работой четвертый курс. На улице холодно — конец ноября. В общежитии до сих пор нет отопления, а потому иногородние студенты Санкт-Петербургского университета гуманитарных наук выживают как могут. В комнатах обходятся мобильными обогревателями, запрещенными начальством и постоянно кочующими из комнаты в комнату, дабы не изъяли. На подоконниках в коридорах — кучки тряпья и старые одеяла: неравнодушные студенты пытаются сохранить остатки тепла. Саша над собой видимо решил пошутить и поступил в вышку не в родном Великом Новгороде, а в городе на болоте, с постоянно пасмурным небом, холодными ветрами и круглогодичным дождем. С его-то анемией в самый раз: от любого перемерзания становилось не "плохо", становилось "невероятно хуёво". Таскаться по больницам хотелось меньше всего, поэтому приходят надевать кофты потеплее и носки повыше. В вечно холодную кухню Саша выползал из нагретой более-менее комнаты только в пальто или одеяле. На этаже тихо, в комнате — пусто. Сосед попался относительно терпимый, но больно общительный и активный, зато вечно пропадал у каких-то друзей и знакомых. Саша не был уверен, что помнит его лицо. Громов в принципе человеком был закрытым и нелюдимым. Ни одногруппники, ни сожители в общаге лишний раз старались к нему не обращаться, да и вообще на глаза не попадаться. Не то чтобы Гром был местным авторитетом, нет, просто взгляд у него тяжелый и холодный, голос равнодушный. Если не захочет общаться — развернется на пятках и уйдёт, или вообще пошлет подальше. Сашу нельзя было назвать психологом, зато он был хорошим слушателем и умел читать людей. Люди здесь интереса не представляли. Единственный человек, с которым Саша имел отношения, похожие на дружеские — староста группы Алёна. Изначально он преследовал исключительно корыстные цели: меньше пересекаться с группой и все необходимое узнавать через Совину. А в итоге выяснилось, что девушка не только хорошая староста, но и человек неплохой — сразу же записала Сашу в число своих друзей. Телефон взрывается стандартным рингтоном и Саша вытягивает его из кармана, откладывая ноутбук. Сквозь трещины на экране высвечивается "Мама". — Алло. — Сашунь, здравствуй. Как там у тебя дела? — Ольга Федоровна всегда была очень доброй и искренней. У сына возникала ассоциация с мамой-квочкой, которая собирает под своим крылом детей — и своих, и чужих, если будет необходимость. Саша склонялся к мысли, что многолетняя работа учителем младших классов выработала такую привычку, а, может, и природная любовь к людям. — Привет, все хорошо. Немного холодно, но на днях обещали отопление дать. — Громов прижимает телефон к уху и пальцем ковыряет царапину на корпусе старенького самсунга. — Еще ничем не заболел, не надейся. Женщина на той стороне тихо смеётся. — А ешь хоть нормально? — Конечно. Лучше некуда, кашеварю тут, все дела. — безбожно врет. Питался Саша бич-пакетами и чем-то замороженным. Поначалу пытался готовить что-то более-менее нормальное, но, как выяснилось, голодные студенты могут смести кастрюлю голых макарон в течении часа. Да и местные обитатели в виде тараканов и прочей живности не брезговали искупаться в жиденьком супе из картошки и остатков лапши, сваренном неуверенной рукой неумеющего готовить Громова. Держался на кофе, чае, жвачке и подачках сердобольной Алены, которые принимать отказывался, поэтому впихивали их насильно. Ольга Федоровна вздыхает и то ли перелистывает страницы, то ли стучит пальцами. — Ты на Новый год приедешь? Саша мнётся, ведет ногтем по царапине. — Вряд ли. Меня Женя к себе зазывает. — Правда? - женский голос почему-то становится радостным, — Вы только не буяньте там сильно, хорошо? — Маменька, неужто вы меня, вашего любимого и единственного, прошу заметить, сына в пьяницы записали? И мне ни словом? — Хорош паясничать. — Я даже не начинал. — вдруг дверь в комнату с протяжным скрипом открылась и на пороге появился высокий (выше Саши) парень с отросшими смоляно-черными волосами, собранными в короткий хвост; лохматая челка падает на добрые темно-зеленые глаза и нос с горбинкой. Под потёртой кожанкой бурая толстовка, а на ногах — несмотря на ноябрьские холода — кеды. — Маменька, вынужден откланяться, надо принимать гостей. Я перезвоню. Женщина вздыхает и кладет трубку. Гром разворачивается к гостю. — Вошел ты, резкий, как "нате!", муча перчатки замш, — голос у Саши негромкий и хриплый от природы, но зато речь четко поставлена, а приятная интонация позволяла вести диалог или декламировать по памяти стихи, заинтересовывая слушателей. Парень на пороге улыбается, щуря глаза. Подыгрывает. — Сказал: "Знаете, Александр Викторович, не найдется ли у вас сто рублей на сигареты?" Саша улыбается хитро, продолжая театр. — Стало быть, есть, Евгений Андреевич. А как же великая сумма, предоставляемая нам, как прилежным студентам, под названием "стипендия"? Неужели все пропили, да проиграли? — Увы, на моем рабочем месте произошёл неприятный конфуз, а потому в настоящий момент я на мели и вынужден просить у вас милостыню. Женя театрально вздыхает, прижимая ладонь к груди, и кланяется, корча скорбную рожу. Громов фыркает, пряча смех, и выпихивает товарища из комнаты. — Ну-с, друг мой милый, пойдемте в местный гастроном. — В пятерочку? — В пятерочку. В магазине берут пачку сигарет Жене и упаковку пельменей. Молча решают, что сегодня Саша ночует у Стрелецкого. Год назад именно этот небольшой приобщажный супермаркет познакомил Сашу и Женю. Знакомство это было скомканным, странным и неожиданным для Громова и теплым, искренним для Стрелецкого. Второй просто похлопал по плечу стоящего у кассы парня, признав в нем однокурсника, влез за ним в очередь, вызвав волну негодования других покупателей, и завел простой до невероятного разговор, будто они уже тысячу лет знакомы. Саша не то чтобы поток, он даже своих одногруппников не запоминает, но Женю почему-то узнал. Узнал этого активного, немного громкого, но вежливого и приятного парня из общей серой безликой массы постоянно сменяющегося окружения. Подыграл — ответил на приветствие, выслушал объяснение кто такой и откуда знает, а потом сам продолжил разговор, мысленно выделяя Женю из прочих "знакомых", даже имен которых не помнит. Дальше как-то само закрутилось: встречи в коридорах универа и на поточных парах, визиты Стрелецкого в общагу и Грома в Женину квартиру — выспаться на раскладном кресле, нормально поесть и спокойно заняться учебой. Саша начал жить на два дома — комната в общаге и небольшая холостяцкая квартирка через два квартала от главного корпуса университета. Женя благородно придерживает дверь на выходе из магазина. — Благодарю, — бросает Громов, проходя, пригнувшись, под держащей дверь вытянутой рукой, — Кстати, Евгений Андреич, что же у вас за конфуз произошёл? Больно уж любопытно. Женя тут же хмурит густые темные брови. Достает из пачки сигарету и хлопает по карманам, в поиске зажигалки. Прикуривает. — Да понимаете, Александр Викторович, приходится работать с действительно подлыми людьми. — Стрелецкий глубоко затягивается, втягивая и так худые щеки, — Короче, — стряхивает пепел подальше от визави, — Игорь, новый который, чего-то там недосчитал и скинул на меня, мол, это я какой-то большой заказ прозевал. Пришлось последние шестьсот рублей отдавать. Гад, одним словом. Стипендия послезавтра, а зарплата вообще через неделю — вот на что мне жить? Женя по-злому курит, а Саша думает, что работать официантом — то еще приключение. — Теоретически, ты можешь ему в форму сметаны прокисшей налить. В карманы. В подсобке же нет камер? Горе-официант удивленно пялит выразительные глаза. — Нет... Ты жестокий, Шур. — выпускает струйку дыма в сизое небо. Пасмурно, вот-вот дождь начнётся, а вокруг люди куда-то бегут, спешат и не задумываются даже о такой мрачной красоте пантофага-города. У парней на двоих пачка пельменей и одностронняя любовь к этому гнилому месту.

А улица присела и заорала: "Идемте жрать!"

— И вообще! Пусть подавится своей шестисоткой, я на чаевых соберу больше! — Женя хлопает руками, зажимая зубами дотлевающую сигарету. — Ох, Волче, ты безнадежный оптимист. — Это я за нас двоих. — парень искренне и немного хитро улыбается и Саша не может не улыбнуться в ответ. На душе становится чуть спокойней и теплей. — Пойдем быстрее, а то промокнем и ты опять будешь кашлять лаючи. — Ты сравнил меня с псом? — Это я любя.