муравьиный бульон с баклажанной буханкой

Возможно, основной минус иметь более звериное обличье кроется в сохранении людского разума. Он бы предпочёл это отключить. Жить как животное: инстинктами. Выживать и не думать о том… Были, конечно, плюсы. Он думал о том, что если бы не тело, умер бы тут. В сугробе, замёрз да и всё. Может, так было бы лучше. Тошно уже прятаться в этом огромном деревище. Тошно уже существовать по инерции. Прятаться от шороха любой белки, вынюхивать зайцев и ящериц. Выть и вопить. Эмоции от этого не уходят, от постоянной агрессии болят зубы. Уже забыл, как выглядят человеческие пальцы. Как выглядит он? Зевнул, клацнув зубами и обошёл вокруг своего места несколько раз, устраиваясь. Свернулся и лёг. Промёрзшая трава неприятно щипала голый бок. Свернулся больше, стараясь лечь только на шерсть. Он ненавидел зиму. Ненавидел и то, что он прожил, по ощущениям, уже тысячи таких зим. Раньше было сомнением, сейчас утверждение: он всегда будет так жить. Это не кончится. Он не видит выхода, и никто ему его не покажет. Он останется комком шерсти внутри полого, огромного дерева. Расчесал коричневые пятна крови на ляшке — неприятно слиплись волосы. Желудок смиренно попросил о еде, но Эклипс закрыл глаза, говоря самому себе о том, что ему придётся снова привыкать жить в голоде. Зимой ничего не найдёшь. Вот бы уметь ложиться в спячку… Уснуть не удавалось. Волосы липли к ресницам, щекотали ноздри. Клыки надоели торчать. Когти казались слишком длинными — начал грызть. Без толку — точить о кору. А вдруг тонкой станет? Тут ещё ночевать и в пургу, и в морозы. А укрыться нечем и так. И почему нечем? Были же тёплые дни. Мог что-то сорвать. Не хотел. Делает что-то, когда надо это прямо сейчас. Сейчас бы сорвал. Наперёд не думает: зачем оно мне сейчас? Ненависть к себе за такое мышление. Ненависть к себе вообще за всё. За то, как сломался коготь. За то, что не получилось снять колючку с кудрей. За то, что стоять на «ногах» не может. За существование. Вот же! Трещина на коре. Красные щёки, горячие глаза. И плакать он тоже ненавидел. — Ах.. х-х-х! Сжал волосы и перевернулся на живот. Стало холодно. Животные повадки приказали поджать колени, прикрыв такое уязвимое место. Противиться не стал: снова сжался и жалобно заскулил. Через какое-то время засопел. Глухие удары копыт о снег разбудили Эклипса, заставили вздрогнуть и прижаться, широко раскрыв глаза и прислушаться. Где-то неподалёку. Принюхавшись… олень. Что он тут забыл? Пролить кровь будет не лишним — желудок тянет. Сузив глаза, аккуратно подтянул торс к ногам, сложившись и выжидая. Не убежит. Даже если и убежит, напасть стоит. Снова принюхался, желая разбудить аппетит, повысив тем самым свои шансы на победу в догонялках… что за запах? Это.. оленина и.. И??? Что за «И»?! Ах! Чёрт! Тихо подскочил, упав в корни дерева и прижался к коре, визуально себя спрятав от «этого». Это оборотень! Должно быть, тоже, как и я, мучался от голода, но решил не смиряться… Размеренное дыхание. Выдавать себя лишними звуками нельзя: нужно надеяться, что он туповат и не унюхает. Не увидит как либо ещё. В напряжении прошло довольного много времени, но шаги кончились незадолго после того, как начались. Прошёл мимо, что ли? А может, выжидает? От этой мысли пришлось снова выпрямить позвонки и сглотнуть слюну. Но через какое-то время спина затекла. А шагов не было. Дыхания тоже. Запаха подавно. Ушёл. Упал на передние лапы, аккуратно пригнулся и вынул голову через дырку в коре. Обернулся по сторонам, заметив что-то странное прямо перед деревом: плоский кусок камня. Что это? Чашки. Большая чаша с жижей. А? Удивлённо округлив глаза и раздув ноздри, подался ближе, но аккуратно — страшно. Пододвинулся, еле слышно шелестя хлопьями и наклонился. И правда. Чаша с жижей. А рядом что-то из пшеницы. Пахло, по крайней мере, пшеницей. Подтянул зад к пяткам и застыл. Сидел и смотрел так на это. Еда. Причём, приготовленная кем-то в ресурсах и более разумным, чем Эклипсу показалось на первый взгляд. Отравлена. Кому помешал? Знали, что голодный, решили так удобно и убить? Хм-м-м… В любом случае… А если не отравлена? То пропущу еду по глупости. Мысленный поединок был бы больше, будь воля к жизни сильнее, чем нынешняя. А так — умру да умру, зато поем. А так, и не поем, и не умру. А в лучшем случае просто поем. Жижей оказался бульон, даже ещё тёплый. В нём плавало что-то белое и маленькое, судя по хрусту — яйца насекомых. И какой-то плод. Картошка. Помнил этот овощ с детства. Навеяло воспоминаниями, светлыми, но стало больно. Чем-то пшеничным оказалось нечто ещё и с чем-то фиолетовым. Так и не понял, что это было, но съел. Отрыгнул и испугался. Уже несколько дней не ел. Вылизал чашу, взял в зубы и занёс в свою конуру внутри дерева. Мысли стали клоком — что об этом думать, было непонятно. Что-то резало углы рта, оказалось, улыбка. Было так волнительно и страшно. Но счастливо. Даже не из-за того, что он поел и не умер, а из-за того, что этот обед выбил его из одного и того же процесса, бесконечно повторяющегося, что для него называлось жизнью. Нет. Бытием. Уснул, уложив лапу на щёку. Показали.