На грани

      Глупость. Вопиющая, прорастающая и оплетающая стеблями лёгкие. Прорывающаяся наружу вместе с кашлем, отпечатывающаяся полусгнившими лепестками на дрожащих истончившихся пальцах. Его жизнь — глупость.       Он ходит по краю, затравливая себя изо дня в день, безудержно хохоча и беспрерывно плача. Притягивает к себе смерть сам, улыбается ей и манит к себе. Забери меня, забери…       Разбивается на осколки, чтобы собраться вновь, сплестись из воздуха и пыли, впитать ветер и запах полусгнивших цветков. Он вечно шутит сам себе, что можно экономить на духах, — цветочный аромат, неуловимо больной и умирающий, преследует его и шлейфом тянется за ним по коридорам.       Шлейфом тянутся и взгляды. Сочувствующие, насмешливые, равнодушные, завистливые — беспроглядные тупицы, разве можно завидовать смерти? — они окутывают коконом беспокойства и тревожности. И Му Цин прячется в этот кокон, вдалбливая себя в смердящую выгребную яму чуть ли не с удовольствием. И разрываются лёгкие, оплетаемые нежными стебельками пионов.       «Запущенный случай» — говорит его лечащий врач на последнем приёме. Последнем, потому что Му Цин лечиться больше не хочет. Его увещевает Се Лянь, пытается уболтать Ши Цинсюань, настойчиво повторяет Линвэнь. Но выход все предлагают один — провести операцию по удалению корня зла. Самого большого бутона, пустившего корни под сердцем. С шансом выжить в пятнадцать процентов.       Му Цин отмахивается и под нож не ложится. Стебли разрастаются, подбираются к горлу и сжимают трахею, неосторожно царапая и виновато щекоча листьями. Он просыпается по ночам, задыхаясь от кашля, заплёвывает постель и потом долго и жадно глотает воду, уже с трудом просачивающуюся. Позже и еду приходится пропихивать насильно — стебли пережимают и не дают ни воздуху, ни пище попасть внутрь.       Он почти сломан и выжат. Бледность, раньше красящая, теперь пугает и отталкивает, делает его похожим на мертвеца. Стройность превращается в болезненную худобу и жуткое истощение. Облепленные кожей рёбра приходится скрывать под просторной одеждой, но даже так страшные очертания стеблей и бутонов проступают пугающим узором. Запах смерти и отцветающих пионов кружит вокруг него, впитываясь в губы, кожу, волосы и толстовки. Он пахнет смертью. И он зовёт её.       Сил не остаётся. Он безвольно лежит в постели, не укрываясь и не шевелясь. Кажется, прошла неделя? На лоб падают спутанные сальные волосы, а толстовка уже насквозь пропахла потом. Отвратительный смрад окутывает всю комнату мрачной завесой, сея запах гниения и могильный холод, пробирающий до костей. Хочется, чтобы сорняки вымерзли и, наконец, отпустили его. Но этого не происходит.       Мобильный давно разряжен и бесполезным хламом валяется где-то на полу. Пересохшие, потрескавшиеся губы что-то беззвучно повторяют, в полубреду то ли снова взывая к смерти, то ли к кому-то ещё. Лицо чертит безмозглая, безотчётная улыбка. И рука, занемевшая и одеревеневшая, всё же тянется к мобильному.       Зарядка тут же, рядом. С трудом получается втиснуть её в разъём, а когда ярко загорается экран, хочется вырвать глаза. Полумрак вокруг нехотя расступается, но всё ещё нежно держит за обессилевшие плечи. Держать телефон в руках не получается, поэтому Му Цин почти вслепую тычет пальцем в экран, залезая в номерную книжку. И когда тишину разрезают гудки, облегчённо замирает. Больше ему не нужно ничего делать.       — Алло? Му Цин?! Наконец-то! — на той стороне что-то с грохотом падает, заставляя зажмуриться от пронзившей голову боли. Хочется открыть рот и закричать, умоляя скорее приехать. Пожалуйста? Просто пусть приедет. Но горло, раскуроченное прорвавшимися сквозь кожу цветами, уже давно утратило способность говорить. Вместо этого вырывается еле слышный сип. И его, судя по всему, достаточно. Звонок сбрасывают.       Рядом с ним, бестолково глядя на горло, превратившееся в месиво, сидит Фэн Синь. От него пахнет уличной свежестью и немного выпечкой, и Му Цин довольно ёжится, вдыхая, наконец, чистый воздух, робко влетевший в квартиру вместе с гостем. Но даже глаз не открывает.       Из открытых настежь окон, наконец, с силой дышит ветер, развеивая смрад. Холод ползёт по окоченевшим ногам вверх, прихватывает руки и живот и кусает беззубым ртом ощутимо, но не больно. Му Цина выносят из ванной на руках обнажённого, распаренного и чистого, но ручейками ползёт кровь из растревоженного горла, паутиной опутывает руки, собирается в пупке и капает на пол.       Фэн Синь укутывает его в одеяло, всё ещё голого, оставляя открытой только шею и грудь, и садится рядом. Он не сказал ему ни слова с тех пор, как перешагнул порог квартиры, и сейчас он просто ждёт. Прислушивается к шорохам кругом, к еле заметному дыханию, ветру, гуляющему по квартире. Му Цин не может ему ничего сказать и вымученно улыбается. И показывает дрожащей рукой на нож, затем на свою грудь. Каждое движение жадно и неверяще ловят.       Под кожей неровным и пульсирующим бугром бьётся уже не сердце, а набухший цветок. Пион, засевший настолько глубоко, что стал центром жизни в угасающем теле, не качает кровь, а медленно всасывает её, разрастаясь буйным цветением. И совсем скоро он останется единственным, что ещё бьётся и живёт. Если его не вырезать.       Фэн Синь медленно кивает. Конечно, он слышал, что Му Цин отказался от операции. А скоро отказался и от чьей-либо помощи в принципе. И если первым его желанием в недолгом проблеске сознания было позвонить ему… видимо, он действительно верит, что Фэн Синь сможет помочь.       Кухонный нож с трудом ложится в подрагивающую ладонь. Му Цин утомлённо приподнимает веки и с благоговением смотрит на лезвие, блаженно улыбаясь. Скорой смерти. Или возрождённой жизни.       И кричит, надрывно и хрипло, выплёвывая бутоны нераспустившихся цветов, когда кожу взрезает плохо заточенный нож. Корень зла кричит вместе с ним, пульсируя сильнее, становясь горячее и впиваясь от страха в оплетённые лёгкие и сердце. Кровь бурлит, закипая, и бьётся в венах загнанным зверем, окатывает жаром и сочится так густо и медленно из надрезов, из горла, из носа, что впору ей захлебнуться. Неумолчный крик облетает своды квартиры, подхватывается ветром и уносится в мир, и Му Цин теряет сознание.       У него получается вырваться в свет. Он бьёт в глаза ярко, так слепяще, что выжигает зрение и заставляет жмурить глаза. Му Цина окружает приятная мягкость и тепло, пронизывающее солнечными иголочкам, и он вслепую тянется куда-то, пока его пальцы не подхватывают и не переплетают со своими. Замечает, что дышать стало куда легче.       Грудь нестерпимо ноет, а кровь патокой течёт по телу, хотя её безуспешно пытаются вытереть. Пылинки забиваются и щекочут нос, и становится до странного хорошо здесь и сейчас, в окровавленной постели, полумёртвым, нагим и освобождённым. Му Цин счастливо вдыхает запах крови и гнили, понимая, что теперь это не его.       Свет прячет свою негостеприимность и позволяет продрать слипшиеся от слёз ресницы. Рядом сидит Фэн Синь, одной рукой сжимая его пальцы, другой — корень зла. Раскорчёванный, окровавленный и загнивающий по каёмке лепестков. Такой отвратительно красивый и восхитительно ужасный.       — Ты знал? — по щекам Фэн Синя чертят дорожки слёзы, но голос тихий, ровный. Му Цин приоткрывает рот, но горло, только-только освободившееся от пут, всё ещё не слушается. Он медленно качает головой. Конечно, знал. Иначе бы не предложил. Фэн Синь надрывно скулит, наконец прижимается к животу, меньше всего пострадавшему, и сдавленно хрипит:       — Значит, я?       На его макушку ложится истончившаяся сухая ладонь, мягко вжимая в себя, и рваный сип грубо отталкивает тишину прочь, смешиваясь с еле слышными всхлипами.       «Значит, ты».