мусорные баки

Санзу распихан по мусорным мешкам уже давно. Вывезен на свалку, утилизирован и пущен во вторсырьё. Но это вторсырье продолжает верно служить, продолжает жить в собственных иллюзиях. Из самого реального — стойкая, ничем не выводимая ненависть, просыпающаяся иногда вместе с остатками мутного (адекватного) сознания. Ломка всё расставляет по местам, и Санзу вновь становится безумным верным псом, лижущим руки призраку с внешностью Майки, когда-то подобравшего его с помойки, где юный (ещё Акаши) слуга закапывал очередной кусочек себя. Самый первый отколол старший брат — ничего ты не можешь. таким слабакам точно не выжить, уж поверь мне. Это всего лишь вопрос времени, когда ты сдохнешь. Действительно, у Санзу почти никогда этих шансов не было и нет сейчас: не охуеть какой сильный; не пиздец ловкий или умный. Пришлось выбирать свою собственную стратегию, когда оказалось, что добрая наивная улыбка никому на самом деле не нужна. Шрамы в буквальном смысле вырезали это знание на его теле, начав безвозвратную трансформацию. Таймер уже давно начал обратный отсчёт.

— Улыбайся почаще, хорошо?

Этот голос отвлекает; этим голосом в Санзу говорит последняя, не выкинутая ещё в мусорный бак, частица самого себя; этот голос смеётся с интонацией Сенджу. Харучиё не умеет обещать — он умеет только клясться своему королю. Сестре он тогда пробубнил в ответ что-то невнятное. Сожалению не место в Бонтене. Нормальным, не покорёженным и вывернутым наизнанку — тоже. Они здесь все на голову ушибленные. Санзу — так особенно. Но ему можно, на него (как и всегда) внимание никто практически и не обращает. Только Коконой глаза закатывает разве что. Но очередная выручка за партию сбытой наркоты его интересует явно больше, чем Санзу под этой самой наркотой, прижавший пистолет к подбородку Такеоми в очередной подворотне. — Ручная собачонка кусается? — Как же я тебя ненавижу, мразь. Санзу выдыхает с непередаваемым счастьем — напоминать брату об этом для него так же необходимо, как ловить кайф с помощью запрещённых веществ. Такеоми усмехается, не выпуская изо рта сигарету. — Взаимно, братец. Он кто угодно, но не братья. Повязаны кровью да; кровь на уроках тоже общая, но Харучиё пустит пулю в лоб тому, кто посмеет напомнить ему об их родственной связи. Общая у них только вина. Санзу знает, что угрожать бесполезно — Такеоми не предатель, как ни крути; король не давал приказа убивать, а значит он не посмеет. Сам Акаши об этом тоже прекрасно в курсе. Поэтому и садится спокойно в свой автомобиль, делая знак водителю. — Закончил? Коконой ценит время не меньше, чем деньги. Санзу не отказывает себе в удовольствии нагло усмехнуться шрамами ему в лицо: чужие проблемы с башкой в Бонтен не обсуждают. Это правило негласное, но Майки никогда ничего подобного не говорил, а Харучиё под достаточной дозой, чтобы, уже в машине, задать Хаджиме вопрос: — Эй, Коко. А деньги реально помогают отвлечься или это всё хуйня? — Дают тот же эффект, что и наркота. Больше они не разговаривают.        В те ночи, когда Санзу засыпает в адекватном состоянии (шанс один на миллион), ему снится она. Поэтому он предпочитает и на ночь иногда маленькие дозы чего-нибудь послабее принимать, чтобы спать спокойно или видеть во сне какую-то галюциногенную хрень. Привычка осталась ещё с того момента, когда ему впервые выписали антидепрессанты. С них всё и началось. Иногда Сенджу видится ему совсем маленькой — пятилетней девочкой, которую старший брат только-только отвел к Вакасе. А самого Санзу потащил за компанию. Когда она снится ему окровавленной, с тремя пулевыми отверстиями в груди — он просыпается в холодном поту, хватая спёрты воздух открытым ртом, словно выброшенная на берег рыба. В темноту хочется крикнуть: уходи, сваливая, всё равно уже ничего не поменять! Вместо этого ссохшиеся губы шепчут против воли: -Прости. Такое же бессмысленное, как всё вокруг. Как и сам Санзу без служения Майки. Отбери у него короля — рассыплется на части, потому что ничего внутри, кроме пустоты, боли и вины нет и никогда не будет. Всё светлое сдохло. Похоронено под могильной плитой вместе с Сенджу. С которой проебались как Такеоми, так и Санзу. Сенджу была чертовски сильной. Но это её не спасло. Сильная ведь, да. Значит сама справится, победит. То сражение не вывезла. Умерла, не дождавшись ни одного из братьев, один из которых спасал себя, а другой — своего короля. Санзу рвёт зубами подушку, просит прощения у призрака и, кажется, плачет, давясь слезами, на которые не имеет никакого права. Рука интуитивно тянется к тумбочке, нащупывает блистер.

— Братец, у тебя красивая улыбка. Почему ты стал реже улыбаться? Это не дело, ты в курсе?

— Конечно, сестрёнка. Я буду улыбаться, как ты и хотела. Только не обижайся на меня, хорошо? Шрамы растягиваются в безумной улыбке. Наркотик уже в крови, а это значит, что Санзу до утра не сомкнёт больше глаз, словно киноленту прокручивая в голове те куски-обрывки, которые можно было бы назвать «счастливым детством». И дальше гнить изнутри. Таймер безжалостен, но Харучиё не то чтобы сильно против. Смерти он боится куда меньше качающей головой Сенджу в своей голове.