долгий путь домой.

ъхс в льц е жсусёз? 3! Хорошо, что все это закончилось. Мицуе почему-то даже спустя четыре года было тяжело. Он не мог отделаться от навязчивого влечения каждый день бессмысленно проводить время у его могилы, а в ливень или снегопад изнывал от желания отправиться к нему поближе и каждый раз чувствовал себя «не там». Мицуя открывал занавеску, вглядывался в небо, которое было натянуто плотным грязно-белым покрывалом, и думал, что находится не там, где должен был. Там — это с ним, у его могилки, ближе, ближе, еще ближе. «Вот бы остаться с ним», — Мицуя думал об этом и пугался таких мыслей. Поэтому из Н. сбежал, да подальше, так, чтобы даже не было возможности каждый день на электричке к нему ездить, иначе все пропало, и все изменения в жизни насмарку. Такаши даже не задумывался о том, сколько бы это времени занимало у него каждый день. Поэтому уехал дальше, как можно дальше, к самому морю и стал работать воспитателем в детском саду. Взял побольше смен, записался на психологические тренинги, снял себе однокомнатную квартирку и стал жить. Такаши был мальчиком умным и старался все это наболевшее, все это горе проработать и залатать ранку, превратив ее в шрам. Очень грубый и заметный шрам, конечно, но ничего, жить можно. Так он и понял, что жить после испытанного горя возможно. Правда. Такаши думал о нем уже не постоянно, но каждый день и с такой ноющей болью в сердце, что просто словами не описать, нет названия у этого чувства. Каждый год приезжал на поминальные встречи, и в этот год, конечно же, не обошлось, но теперь появилась обратная реакция — Такаши стало тошно там находиться. Вот же загадка человеческого сердца, сначала не мог заставить себя подняться, сидел там часами, читал ему книжки, а потом стало так трудно дышать и смотреть. — Хаккай, мальчик мой, — мама его плакала, но Мицуя уже давно иссушил все свои запасы, и с тех пор как-то совершенно не получалось плакать, даже тайком, даже в подушку ночью выть не выходило. Поэтому спустя день терзаний, когда заставляешь себя прилипнуть к стулу, провести время с его близкими, когда сглатываешь нервный комок какой-то необъяснимо тягучей тоски, Мицуе требовалось время, чтобы привести свои мысли в порядок. Он тогда обязательно брал два дополнительных выходных и добирался нарочито медленно, ловя попутки, гуляя по проселочной дороге, по шоссе бок о бок с громадными фурами, останавливался ночевать в придорожной гостинице в каком-нибудь угловом номере, где ему будут не слышны ни человеческие голоса, ни звуки мира, вообще ничего. Такаши просто нужно было разложить это все по полочкам. Да, снова. Каждый раз все разваливалось, каждый год. Четыре года прошло, и он делал так уже три раза и сейчас тоже не обошлось. Мицуя, прежде чем уйти, поглядел на его алтарь лишь вскользь, потому что знал: еще чуть-чуть, и все снова развалится, пойдет к черту. Так что развернулся и ушел, чтобы вернуться вновь только через год. Попрощался с его мамой с комом в горле, который каждый раз мерзко застревал, когда он говорил с ней. В такие моменты ее лицо всегда было опухшее, бледное, отекшее. С приближением годовщины она не знала сна. И Мицуя пытался приехать раньше, чтобы ее поддержать, потому что осталась она, на самом деле, совершенно одна. Но и он тоже — один. Он тоже один. Но чувствовал себя Такаши гораздо сильнее ее, а она так и не справилась со своей утратой. Мицуя оставался с ней как можно дольше, насколько хватит терпения, но уже больше не мог. Правда, не мог. Так что теперь, когда матушка проводила его до крылечка ее одинокого дома, Мицуя отправился в путь. Долгая дорога домой, и она была таковой только лишь по его прихоти. Но что-то пошло не так. Знаете ли вы это чувство, будто бы вот-вот что-то произойдет? У Мицуи была великолепная интуиция и проницательность, он умел прислушиваться к людям и к себе, и сейчас чувствовал, будто бы все уже не будет прежним, он ощущал скорейшее приближение этого момента. Чем дальше Такаши отдалялся от затхлого дома матушки Хаккая, в котором время будто бы остановилось, он как радар ощущал, что приближается к этой точке невозврата, после которой все будет не таким, каким было все эти четыре года. Мицуя сел на автобус, чтобы доехать до электрички, и смотрел в окно, проезжая мимо мест, в которых провел детство и юность. С Хаккаем они дружили с самого раннего детства, и Мицуя бы соврал, сказав, что не скучает по этому времени до сих пор, даже тогда, когда, казалось бы, осознал, что прошлое не вернуть. Даже когда у Мицуи появились сестры, Хаккай всегда был ему как младший брат. За ним глаз да глаз, вечно попадет в какую-то передрягу, так что можно смело сказать, с самого детства были у него не только сестры, но и Хаккай, который так отчаянно нуждался в заботе… Мицуя неопределенно тряхнул головой, будто бы отгоняя все эти мысли и воспоминания. Они засасывали его в пучину, из которой вряд ли потом выберешься, и Мицуя этого боялся, поэтому пришлось себя одергивать каждый раз. Автобус ехал по совершенно знакомому маршруту, по которому они, бывало, ездили на байке — Хаккай пристраивался сзади, обнимал его, обволакивал своими длинными руками и долговязым телом, будто бы боялся поделить Такаши еще с кем-то. Электричку он мог бы взять прямиком до дома, но совершенно этого не хотел. Поэтому билет приобрел до ближайшего городка, дабы остановиться там и переждать ночь. Во время нее обычно просыпались призраки прошлого, но он не хотел с ними видеться, совершенно не хотел, так что предпочитал гулять до поздней ночи, убегая от них. Погода не располагала — стоял сезон дождей, лило как из ведра, и небо затянуло, но Мицуе особой разницы не было, ведь у него был зонт и теплый кофе, если вдруг понадобится. Электричка увозила его прочь из этого города, снова прочь от мамы Хаккая, которая застряла в том времени как в трясине какой-то. Мицуя пытался ее вытащить, но она не хотела совершенно, упрямилась и отнекивалась. Он даже нашел ей хорошего специалиста, но она вскоре перестала с ним встречаться, уповая воспоминаниями о сыне. Шум колес, в вагоне душно, и сломался кондиционер. Бабуля едет к внучатам с тележкой, полной подарков и вкусностей, немного задремала. Дальше — совершенно разные люди: от компании девчушек, которые ездили домой к родным, до женщины с послушной собачкой, что просто мирно спала на ее коленках. Мицуя решил постоять в тамбуре, потому что всегда там было прохладнее. — Привет. Долговязый парень спиной оперся о стенку вагона, мелко трясущуюся, руки держал на груди, сплетая их в закрытой позе, но, когда Мицуя вышел из вагона и пристроился напротив него, наоборот их опустил. Руки этого парня показались Такаши чрезвычайно длинными, пальцы тоже продолговатые, тонкие. Высокий, смотрел на Мицую сверху вниз. — Привет, — ответил Такаши. — Тоже душно там? — Есть такое, — ответил Мицуя. Он пока еще не решил, хочет продолжать диалог или нет. На самом деле, он был общительный, но состояние такое его преследовало, что не хотелось поддерживать диалог. Но, быть может, наоборот к лучшему, что этот парень с ним заговорил. — Куда направляешься? — В Т.. Мицуя ожидал такой реакции. Парень издал недоумевающий звук, затем сощурил глаза, будто бы в чем-то его подозревал. И только в этот момент Такаши обратил на них внимание. Вроде бы голубые, но кажется, что фиолетовые. Странное дело, голубые глаза и так редкое явление, но здесь, в его радужке, было нечто такое притягательное. Да, точно, они отдавали фиолетовым. Парень посмотрел на Мицую этим своим непроницаемым взглядом. — Я просто решил отправиться в небольшое путешествие, — на опережение ответил Мицуя. Двери неплотно закрывались, и сквозняк через малюсенькую щелочку давал хоть немного прохлады и свежего воздуха. Неудобная поездка. — Странствующая душа, — заключил парень. — Можно и так сказать, — хмыкнул неопределенно Мицуя. В каком-то роде его и правда можно было так назвать, потому что он путешествовал странными путями без цели, как отрешенный, и не то чтобы он задавался целью поглядеть окружающие его новые виды, нет, он просто собирал себя по кусочкам вновь. — Как тебя зовут, странствующая душа? — парень наклонился чуть вперед. Было ощущение, что он пытается сократить расстояние между ними. — Мицуя. — Ми-и-ицуя-я, — будто бы попробовал на вкус он. Мицуя проследил за его взглядом, которым парень оглядел его с ног до головы, а затем он бесстыдно посмотрел на Такаши. И ухмыльнулся чему-то своему. — Вокруг тебя светлая аура. Ты, наверное, хороший парень. Такаши не стал спрашивать, как он это понял, это, видимо, знание, доступное исключительно этому незнакомцу. — Тебя как? — Ран, — поглядел на него он. Ну вот опять какой-то непроницаемый, абсолютно нечитаемый взгляд, что же у тебя на уме, Ран? — Фамилию не скажу. — Почему? — Потому что ты не будешь в восторге. — Ты преступник какой-то? Ищут тебя? — Нет, но я твоя противоположность, Мицуя. Хорошо, хорошо, говори загадками. Такаши было в принципе все равно, главное, чтобы он не причинял ему вреда. А сейчас даже отвлекал от навязчивых воспоминаний. От того самого Мицуи, который сидит внутри и просится наружу, тот Мицуя, который остался в том времени четыре года назад. Снаружи же Такаши был другой, более смелый, более рассудительный, взрослый. — А ты куда едешь? — В А.. — Живешь там? — Неа. Но есть кое-какие планы. — Какой ты скрытный. — Ты тоже! — улыбнулся он. Улыбка его была такой широкой, он растягивал тонкие губы и обнажал зубы, но ощущение от нее было странное. — Удивительно, что я твое имя хотя бы узнал. В А. ехать было недолго, всего-то час, и Ран по идее должен был вскоре раствориться как очередной случайный знакомый в малоизвестном Мицуе городе и остаться в воспоминаниях, а может быть, и не остаться вовсе? Все возможно. И когда настала пора Рану покинуть этот вагон, чтобы выйти на своей станции и исчезнуть в густом тумане, он пропустил всех выходящих почему-то, а потом все же сделал шаг вниз и оказался вне вагона, на перроне. Но не удержался. Посмотрел на Мицую и сказал: — Можно с тобой в твое дорожное путешествие, странствующая душа? — А как же твои планы? — Мицуя все это время стоял в тамбуре и думал, какие действия Ран предпримет. Не прогадал. — Подвинутся. И тогда Такаши сделал шаг вперед и подал ему свою руку. Ран взялся за нее, взлетел на своих длиннющих ногах обратно в вагон и широко улыбнулся этой своей необычной улыбкой. Было в ней что-то отталкивающее, пугающее, но и притягательное тоже. Мицуя не боялся. Уже ничего больше не боялся. Так они и доехали на электричке до города Т. через час и спрыгнули с перрона вместе, черт знает зачем и почему. — Куда направимся? Ты будешь моим проводником, — обратился Ран к Мицуе. За спиной у него был практически пустой рюкзак. Мицуя немного задумался, а затем ответил: — Обычно я просто гуляю по городу, нахожу каждый раз новую дорогу. А потом останавливаюсь в гостинице и пережидаю ночь. Мне нравится перебираться на ближайших по расписанию автобусах. Дорога получается длинная, и в среднем добираюсь около двух дней, но я этого и добивался. — Обычно? Часто ты так? — Раз в год, — отвел с неохотой Такаши. — Секреты хранишь? — Храню. Может, потом расскажу. Ран улыбнулся, посмотрев на Мицую внимательно, но подобных вопросов больше не задавал. Погода к скитаниям и путешествиям не располагала совершенно. Ран был одет в прямые брюки, берцы и свободную оверсайз футболку с олимпийкой. Дерьмовой его привычкой было говорить выдуманные вещи совершенно серьезным голосом, а потом путать Такаши, говорит он правду или нет. Мицуя верил ему каждый чертов раз, и каждый раз Ран разоблачал самого себя, но Такаши верил снова. Поведение Рана можно было назвать непредсказуемым. Очевидно, чтобы Мицуе подобраться к нему поближе, в его нутро, узнать его с разных сторон, ему требовалось много времени. Оставалось только Такаши решить, хочет ли он это время потратить. Хочет ли он его узнать? Хочет ли он затеряться в потемках его души? — Расскажешь? Они блуждали так долго, что ноги у Мицуи отекли и стали ватными. И когда сняли гостиничный номер, как и хотел Такаши, в самом дальнем углу третьего этажа, дабы не слышать ни единый звук этого мира, такого туманного и несправедливого, Мицуя упал на кровать и больше не мог подняться с нее. Ноги просто не держали. Давно он так не уставал. Бывало, Такаши утомлялся на работе, но эта усталость была другой. А здесь чувство приятное. Одежда еще влажная от дерьмовой дождливой погоды, как и волосы стали сырыми и непослушными, вот бы дотронуться до волос Рана… — Что ты хочешь услышать? — спросил Мицуя. Ран упал рядом, но, в отличие от Мицуи, валявшегося на спине, он улегся на живот и, повернув голову в сторону Такаши, смотрел на него. Косички его совсем растрепались от влажного воздуха. Мицуя понемногу учился различать выражения его лица. Его телодвижения. Он ведь на самом деле был чрезвычайно изящным парнем. Вот черт. Как же дерьмово осознавать, что Ран, пожалуй, в его вкусе просто внешне. Такой же долговязый, вытянутый по струнке, с длинными ногами, пальцами тонкими, костлявыми. Такаши отвернулся, чтобы отвлечься от этих мыслей. Такой же, как он, но внутри другой совершенно. — Услышать, почему ты немного… потерян. Ран передвинул руку в сторону руки Мицуи и коснулся подушечкой указательного пальца ладони Такаши. Мицуя вздрогнул от такой неожиданности, а Рану будто бы потешно было, что Такаши так отреагировал, дрогнув всем телом. Ран легонько вычерчивал линии на его ладони. Мицуя был не против. Это приятное щекочущее чувство. — Просто мой внутренний ребенок вырывается иногда наружу. Поверишь такой причине? — Поверю. Я тоже немного ребенок, только жестокий и капризный, — Ран вычерчивал линии на его ладони пальцами снова и снова. В комнате было темно, потому что не захотелось им свет включать, да и незачем, только фонарь с улицы освещал лицо Рана, так что Мицуя мог снова и снова учиться различать его эмоции. — И. — мой родной город. Там я оставил друга, который умер четыре года назад, так вышло, что его старшего брата хотели проучить. И не рассчитали, убили Хаккая. Он, на самом деле, до последнего пытался бороться, отметелил их тоже, но решающей стала арматура. И я не мог в городе больше оставаться после его смерти, сбежал, можно сказать. И приходится каждый раз возвращаться в это состояние, — Мицуя взглянул на Рана. Тот его слушал молча, слышно было лишь его дыхание. Мицуя не ожидал, что так случится, Ран не производил впечатление чувственного человека, который готов выслушивать все эти сложные темы. Такаши не любил распространяться. Потому что обычно люди не знают, что на это ответить, но Мицуе и не надо было уже давно никакой поддержки. — Понимаешь, Ран, он мне был не просто друг. Ран молчал, затем заговорил: — Ты решил путешествовать, чтобы забыться опять? — Типа того. Все болит, когда думаю о нем. — Значит, я с тобой отправлюсь, доведу до самой квартиры. И тогда ты вместо него будешь думать обо мне. — Звучит ужасно. — Ты сам этого хочешь. — Да. Я сам этого хочу. Они проспали до самого утра, не расстелив кровать и лежа прямо в одежде. Почему-то было плевать. Мицуя чувствовал себя гораздо лучше после сна, нежели те дни, когда приехал на поминальную встречу. Такаши проснулся раньше, посмотрел на него. Ран отлежал себе щеку, на голове был настоящий шухер, прядки волос выбивались из его прически. Сопел как-то по-детски невинно, будто бы это не он вовсе, но не стоит забываться. Ран был похож на спящего дракона, только вот любой дракон опасен, если его разбудить. Мицуя глядел и глядел на него. Лицо Рана, однако, совсем не походило на черты лица Хаккая. Но Такаши понял, что изголодался по простому человеческому теплу. Он хотел бы, чтобы Ран не уснул ночью и не остановился лишь на прикосновениях к его ладони. Он хотел бы, чтобы Ран навис над ним, такой высокий, совершенно красивый, чтобы он обнял его своими длинными руками и взял. Чтобы он делал ему хорошо, раз за разом. Ран проснулся сам, когда уже было около десяти утра, и Такаши решил поскорее отправиться в путь, чтобы не лезли ему в голову всякие навязчивые грязные мысли. На попутках они добирались из села в пригород, затем в следующий город. До моря было недалеко, но они специально удлиняли путь, блуждая окольными путями по населенным пунктам, и просто разговаривали. Земля хлюпала под ногами, и светлые кроссовки Мицуи уже стали убийственно грязными. Он подумал, что они теперь обязательно заболеют после такого путешествия. А потом Такаши задумался, что Ран исчезнет, как доведет его до квартиры. — Так что с твоей фамилией? — Не боишься меня? — Ран увидел презрительный взгляд Мицуи. У него не было задачи Такаши напугать, просто Ран сомневался, что он будет общаться с ним дальше, ведь Мицуя тот самый хороший парень. — Ладно. Моя фамилия — Хайтани. — Да, я что-то подобное ожидал. А ты и правда плохой человек. У Рана глаза стали будто бы стеклянные. — Если бы Риндо не убили, я бы так им и оставался. Да, Мицуя, чтобы осознать все дерьмо, которое я делал, мне понадобилась смерть моего брата. Вместе мы так бы и продолжали оставаться ублюдками. Нам это нравилось, знаешь. Власть! Это вкусное слово. Теперь мне поебать на него, — он опустил взгляд на Мицую, пытаясь прочесть на нем испуг, гнев, что угодно. Но Такаши был спокоен, впрочем, как и всегда, даже когда говорил о Хаккае, он внешне был спокоен. Но Ран заметил, что голос у него дрожал. — Можешь уйти, если тебе противно или страшно, я тебя не трону. — Не страшно мне, отстань уже с этим. И не противно. Просто интересно — почему? Сила нужна только для защиты, я так считаю. — Просто это чувство власти, ты не поймешь его. Мы с самого детства были ублюдками, любили быть лидерами. Колония нас не исправила, нам никогда не было больно. Только когда умер Риндо, я понял чувства тех, кому мы сделали больно. Я с точностью могу сказать, что братец тоже перестал быть ублюдком, если бы умер я. — И какого это — держать в страхе весь город? — Я постарался это забыть и не хочу вспоминать больше. До города у моря они добрались только в три утра. В четыре — были у дома Мицуи. А значит, настало время прощаться с Раном, но у Такаши не получилось выдавить ни единого слова. И тогда Ран нагнулся к нему. Мицуя и не думал, что он так нежен. Хайтани создавал впечатление человека, которому нежность, любовь, чувственность были чужды. На его лице Мицуя не мог представить ни доброй улыбки, ни влюбленного взгляда. Холодный дракон, самоуверенный, знающий себе цену, улыбка его выражала ледяное спокойствие, загадочное. Мицуя пытался вглядеться в уголки его губ, в глубину глаз, бледно-голубых с вкраплениями фиолетового, вглядеться в каждую морщинку на его лице, но не мог однозначно понять его — лжет ли Ран Мицуе? Искренен ли он? Или, может, играется с ним? Но он своими тонкими губами прикоснулся к виску Мицуи, одновременно рукой притронувшись к левой части его лица, которую тут же опалило жаром. Стало жарче, когда нежное прикосновение губ свершилось — оно было легким, поначалу неуловимым, но будто бы отпечаталось на виске Мицуи надолго, может быть, даже навсегда. Такаши взял руку Рана, ту, которая так почему-то нежно прикоснулась к его щеке, в свою, и внутри у него все оборвалось. Почему-то чувство такое было… смешанное. Словно он что-то должен сделать, совершить отчаянный шаг, потому что если он его отпустит, то случится непоправимое — Такаши будет жалеть. А чувство это, когда ты упустил то, что, казалось бы, находилось уже в твоих руках — это чувство мерзейшее из всех, и ничего ты не сможешь уже сделать. И Мицуя не мог упустить… что же это было, шанс? Импульсивный поступок? Может быть, отчаяние? Отчаяние и страх никогда больше не почувствовать это прикосновение руки на своей щеке и жаркий поцелуй в висок. Страх отпустить это эфемерное, мнимое счастье. Счастье ли это — непонятно, туманно как это июльское утро, где дальше пяти метров не видно ничего, лишь темные кроны деревьев, никому ненужный горящий зеленым светофор. — Зайдешь ко мне отогреться? Мицуе нестрашно было взглянуть ему в глаза, совсем нестрашно, хотя он производил впечатление пугающей личности, к которой лучше не приближаться, и глаза эти, отдающие холодностью, отпугивали людей всегда. Ран на эту его реплику усмехнулся и произнес: — С радостью. И Мицуя понял, что уже безвозвратно пустил его в свою жизнь. Они поднялись в квартиру Такаши, которая пустовала прежде уже неделю и все ждала своего хозяина, только вот дома заметно стало холоднее. — Разувайся, можешь помыться. Я дам тебе полотенце, — с этими словами Мицуя исчез в темноте своей комнаты, где нащупал выключатель и стал копаться в ящике в поиске полотенца. Квартира Мицуи выходила на море, шумящее вдали, и пляж, который сейчас пустовал и лишь перегонял песок. Такаши взглянул на воду, освещаемую в далеке рассветным солнцем. Надо же, успел соскучиться по дому и этому виду. Ран помылся и вышел из душа, и Мицуя почувствовал приближение его шагов к себе, а затем он обнял Такаши со спины, сцепив руки на талии. Влажные волосы, на этот раз распущенные, коснулись шеи Мицуи и щеки. Они пахли шампунем Такаши, и у него совсем на секундочку промелькнуло ощущение, будто бы Ран уже миллион лет живет у него дома, и это его дом тоже. Хайтани проговорил у его уха тихонько: — Теперь твоя очередь помыться? Такаши знал, что это значит. Ему хотелось почувствовать наконец тепло человеческого тела. Вновь вспомнить, что такое ощущение любви и единения. И Мицуя не постелил Рану в гостиной на диване, а потянул его на свою кровать. И Хайтани, как и хотел Такаши, навис над ним, глядя в глаза. Волосы такие длинные, влажные, хорошо пахнут, Ран убрал их на одну сторону и наклонился за поцелуем. Хайтани быстро перестал с ним нежничать и перешел на жаркий поцелуй. И блять. Блять. Он оторвался от поцелуя внезапно, широко лизнув языком от ключицы Мицуи по всей длине шеи, и Такаши выгнулся от удовольствия. Ран решил наступать сразу же, облизав его вставшие соски по очереди и, прикоснувшись к его щеке, впрочем, очень нежно, вновь лизнул Мицую горячим языком. Ран знал, что ему нравится. Поцеловал в мочку уха, и Такаши почему-то не смог сдержать хриплый стон. Волосы его влажные касались торса Мицуи, когда Ран спускался вниз, целуя себе путь от груди его к паху. Такаши чувствовал каждое его прикосновение к себе, места его поцелуев отдавались в Мицуе ноющим и сладким ощущением. И Такаши полностью углубился в это чувство. Неужели он хочет забыться, неужели ищет замену? Все эти слова отходили на второй план, уменьшались в размерах и исчезали, растворяясь в тумане его разума, когда Ран своим неугомонным языком облизал вставший член Мицуи. Это правда классно. Когда ты чувствуешь тепло. Хотя дома совершенно холодно и не обжито. Ран целовал его бедра, поднимаясь вверх, а затем укусил коленку, отчего Такаши дрогнул и шумно выдохнул, почувствовав разряд совершенно с ума сводящего электрического импульса, парализовавшего на миг его напряженное тело. Мицуя поклялся бы, что на лице Рана в этот момент отразилась мимолетная самодовольная улыбка. Хайтани запрокинул одну ногу Мицуи на свое плечо, затем вторую на другое, но все же не удержался, целуя и прикусывая выпирающую косточку на щиколотке, целуя и вновь прикусывая. Почему, почему так хорошо? Почему не хочется его выгонять? Почему я его позвал? Почему мне хочется быть с ним? Он правда замена Хаккая? Прости меня, прости меня, ПРОСТИ МЕНЯ. Жизнь продолжается? Но мой внутренний ребенок все еще живой, и он борется со мной, изо всех сил борется со взрослым мной. Мицуе нравилось, что Ран такой непредсказуемый, сейчас особенно — он то нежно и осторожно входит в него и прислушивается к дыханию Такаши, любому его слову, то кусает резко его за икру. Ран издает стон, который Такаши мечтал услышать, когда они ночевали в гостинице. Хайтани, кажется, знает, что Мицуе нужно и как сделать его счастливым хотя бы на время. Когда, опустив ноги Такаши, Ран нагибается за поцелуем, Мицуя дает себе волю ощутить, что такое мужская спина, сильная, горячая, и он позволяет себе царапать ее чувственно, обнять ее нежно и прижаться как можно крепче. Мицуя замечает на запястье Рана две его резинки для своей неизменной прически и забирает себе, надев на свое запястье. — Зачем? — немного удивляется Ран, следя за его действиями. — Если утром ты решишь сбежать от меня, я замечу, как ты попытаешься снять резинки с моего запястья. И тогда я проснусь и хорошенько тебя отругаю, прежде чем ты уйдешь. — Но я не уйду. И он не ушел. Мицуя проснулся утром, и в окно со стороны моря пробивался солнечный свет — непривычно в сезон дождей, неужто закончился или передышку дает? И на его запястье остаются резинки. Он вспоминает, как ночью сказал это совершенно по-детски, ведь Ран мог бы убежать от него и без резинок для волос, но так Мицуя оставил их хотя бы себе на память. А потом он поворачивается на бок, обнаружив Рана, который спит, и Мицуя видит его спину. Бледноватая, в россыпи родинок, темных, алых и мелкие царапины от ногтей Мицуи. Ран наконец просыпается примерно через полчаса и поворачивается к Такаши, встречаясь с ним взглядом. Утро наступило. пвъзн. 2!