Часть 1
6 ноября 2021 г., 23:44
Эта осень какая-то другая. Вкусно пахнущая, тёплая и жёлтая. И красивая. Всё такое красивое, и он тоже. Тендо Сатори чертовски красив.
Эти мысли стали закрадываться как раз тогда, когда листья начали приобретать различные оттенки и неспеша опадать, путаясь под ногами и рассеевая осеннее волшебство по всей округе.
Честно говоря, Ушиджима ненавидит осень. За её мрачность и зябкость, за вечные дожди и меланхолию, за дурацкие шарфы и зонтики, что постоянно забываются дома, не сумев предотвратить простуду и мокрую одежду. В этот раз он всё взял, опередив попытки погоды одарить недугом, не подумав лишь о том, что зонт не спасает от любви.
Зонт не спасает также от горящих щёк при виде красных волос, что похожи на листки клёна — такие же огненные, при виде которых охота на листья отходит на второй план; при виде которых хочется полюбить осень.
Укрыл от дождя, но не укрыл от взора глаз, что сияют ярче звёзд и в тысячу раз красивее листьев. И являются тысячной причиной, почему он так любит октябрь.
Он ненавидит осень за ребячество, за суматоху и грязную обувь. За вечно спешащих людей и звонки по телефону. За сообщения в четыре утра с пожеланиями спокойного сна и нескончаемыми уведомлениями до момента грубого сонного ответа.
Ему до жути не нравятся туманные утра, хоть и чашка кофе всё также бодрит. Запотевшие стёкла надоели до предела, и вытирать их рукавом тёплой кофты совсем нет желания.
Зато почему-то очень хочется прогуляться в горы, хоть погода и не радует. Зонт снова остался в прихожей, но шарф наспех накинут на шею: получит оплеуху, если не позаботится об этом. Хотя, скорее, стукнет сам себя за беззаботность и упущенную возможность укутать красную макушку в свой коричневый клетчатый шарф, что после будет пахнуть бергамотом и совсем немного сигаретами, ведь «разочек можно».
Да, он готов стерпеть это, хоть и аллергия на бергамот, а запах табака — вызывает тошноту. Стоит лишь почувствовать родной аромат, как вмиг забывает об этом. Правда, забывчивость настигает ещё при первой улыбке, и он не помнит, за что ненавидит осень.
Любимая пора года Тендо — несомненно осень. Бесконечные дожди и хмурые лица — лучшая её часть. Возможно потому, что самое удручённое выражение лица принадлежит тому, кем любоваться хочется ежеминутно, и, вписываясь в антураж хандры и лени, лучший портрет запечатляется в памяти, не позволяя думать ни о чём другом.
А он и не хочет и не будет. Нарочно проецирует в воспоминаниях те редкие моменты, когда несокрушимый Ушиджима разбрасывает осенние листья, покрываясь пунцом настолько, что сливается с листками сливы, поморщив лоб от звонкого смеха, исходящего от причины смущения.
На самом деле смущение является главным атрибутом осени вместе с влюблённостью, что уносит порывом ветра, отрывает от сердца, как листья с тонких веток. И тут лишь вопрос в скорости и желании реагировать: кто-то, сбивая всех на своём пути с ног, несётся вдогонку, не желая отдавать стихии самое ценное, а кто-то просто стоит и наблюдает, как с его головы слетает шарф и уносится куда-то вдаль, не желая заморать отполированные ботинки пылью, и остаётся мерзнуть, пряча красные уши в ладонях и отогреваясь горячим чаем, что также безжалостно обжигает язык.
Осень, без сомнений, пора любви. Пора уязвимости и одиночества, отрицаний и порицаний, горячего шоколада и старых книг. Тёплый плед и золотое солнце, россыпь веснушек после жаркого лета и красный нос после долгой прогулки.
Мурашки табуном проходятся по коже то ли от холодного ветра, то ли от внезапного прикосновения тонкой руки, что такая же ледяная.
У Тендо в последнее время необыкновенно холодные руки. Не так, как всегда, а как-то слишком, будто мраморные ступеньки зимой, как хрусталь на морозе, и чувство такое, будто вот-вот рассыпятся. Будто он весь рассыпится.
Он стал чересчур похожим на фарфоровую куклу, лишь красные щёки свидетельствуют о том, что кукловод здесь ни при чём. Хотя и в этом случае можно поспорить: иногда поведение красноволосого не обосновать никак иначе, чем прозрачными ниточками, за которые им движет кто-то, чьи намерения не всегда благие. Ушиджима уже готов — самые острые ножницы уже в руках, осталось лишь разглядеть леску.
Раздумия затянули настолько, что щелчок тех самых белоснежных пальцев привлёк внимание лишь с третьего раза, а взгляд и вовсе сфокусироваться не смог. Знакомый возглас недовольства заставил сосредоточиться и выяснить, сколько же он скитался по просторам своего разума.
— Ва-ка-то-ши-кун, ты стал слишком задумчивым в последнее время, — будто пропев его имя, красноволосый стукнул его по лбу, и, развернувшись к нему спиной, ускоряя шаг, добавил:
— Смотри, а то так и затеряешься в своих мыслях, и даже я не смогу тебя там найти.
Эти слова эхом отдались в голове, заставив глаза раскрыться пошире от удивления, а самого парня — остановиться. Знал бы Тендо, что те самые мысли, в которых он увядает так часто, лишь о нём. Что каждый раз, закрывая глаза, вместо убаюкивающей темноты он видит лишь его облик, а такая нужная тишина заполняется голосом, что в последнее время слышится так часто.
— Эй, ты чего затормозил? Нам нужно успеть на закат. Такой красоты ты ещё не видел. Обещаю, ты будешь в восторге!
Он снова чувствует холодную ладонь, что на этот раз обвивает его руку, не намереваясь отпускать: остаётся лишь сжать пальцы покрепче и спрятать смущение в горловине куртки, подавляя детское волнение, что сопровождается ускоренным сердцебиением.
Солнце стремительно садится, и они начинают бежать, дабы не пропустить то, что по словам Тендо должно быть особенным. Впрочем, Ушиджима не слишком расстроится, если они не успеют, ведь то самое особенное для его уже происходит — хочется наоборот замедлить шаг, остановить время, лишь бы продлить этот момент, хоть и сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Да оно ему и не нужно: он пропитался этими чувствами настолько, что достаточно лишь миллиметра кожи для переизбытка ими.
Красноволосый бежит спереди, не давая фору, пусть и сам уже выдохся. Пытается разогнаться ещё сильнее, но глупый корешок, что был успешно замаскирован под слоем листьев и также успешно не замечен, прервал все планы, повалив на землю обоих. Благо, реакция Ушиджимы отменная: он, успев схватить того в охапку, развернул к себе и прикрыл руками голову, не позволив разбить столь красивое лицо, предпочитая отдать на растерзание себя.
И без того красное от беготни лицо налилось пунцом настолько, что, кажется, даже глаза приобрели этот оттенок, стоило лишь взглянуть на фигуру под собой и осознать всю неловкость ситуации. Осознать, насколько они близко, и насколько он близок к провалу.
Вставать никто не намерен, хоть и земля холодная. Закат уже близко, но это уже не важно. На фоне малиновых красок, что потихоньку замещают голубое небо, он выглядит невероятно, и это тысяча первая причина, почему Ушиджима так любит октябрь.
Тендо заливается смехом, утыкаясь носом в шею темноволосого, и, обдав её горячим дыханием, словно срывает стоп-кран, что так долго настраивал Ушиджима, заливая его бетоном и фиксируя всеми возможными способами и подняв взгляд обратно, шепчет:
— Ты такой милый, Вакатоши-кун.
Эти слова стали началом, возможно, конца. Ведь дальше он не слушал. Так же, как и тело не слушалось его. Накрыл слегка шершавыми губами его губы, утопив в этом поцелуе самодовольную ухмылку красноволосого, утопив в этом поцелуе и себя.
Утопить свои чувства, кстати, не удалось. Напротив, и без того яркие эмоции разбавились новыми красками, заделав преобладающим цветом картины красный, во всех возможных его оттенках.
Мечтать об этом доводилось слишком долго, так что трепетного поцелуя не предвещалось. Тендо и сам не уступал, жадно углубляя поцелуй, словно нашёл ценное лекарство и не хочет делиться им ни с кем.
Отчасти, так и есть: Ушиджима — его абсолютное лекарство от всех болезней, притом, что болен он лишь им.
Осень, без сомнений, пора простуды. Нескончаемого кашля и носовых платков, различных таблеток и литров чая с лимоном. Упрёков за беспечность и беспокойства, пускай и умело скрытого.
Они, вроде, здоровы. Лишь с ума сходят в волнении и мандраже перед очередной встречей. И немного откашливаются, прочищая горло, перед тем, как сказать заветное: «Привет».
А Тендо, кстати, обманул, сказав, что болен только им. Одурачил, как ребёнка, отобрав конфетку и дав щелбан. Надурил, провернул крупную аферу. Жаль, в тюрьму за такое не сажают.
Ушиджима думает так много, что голова кругом идёт, словно опьянел до предела. Только вот, до этого пьянел от любви, а теперь — от слёз. Кто же знал, что для горя алкоголь не нужен, как и от него.
Осень, без сомнений, пора любви. Лишь забылось упомянуть, что вдобавок грёзы и горечь состраданий идут. Солёные реки и кровавые океаны, синее небо и посиневшая кожа: он всё также застыл в октябре.
На дворе уже июль, а он всё там. Бьётся ногами о закрытую дверь, вовсе не подумав, что за ней никого нет. Его уже нигде нет.
Листья падали так красиво. Отрываясь от веток, они кружились, словно танцуя, повторяя движения двоих, что кружились в танце и не ждали чудес: если чудо и бывает, то у них перед глазами.
Он не верит в чудо и не верит в удачу. Не верит в осеннее волшебство и не собирает листья для венков, любуясь клёном. В их коллекции гербария всего два листика: оливковый и огненно-красный, что стоят в рамке в доме Ушиджимы.
Лишь теперь стекло одной из них разбито. Осколки посыпались, а на костяшках мелкие порезы. На полу красивая мозаика из битого стекла и красных шматков листочка, что рассыпался почти так же быстро, как и тот, чей звонкий смех больше не слышен.
Фарфор оказался совсем не прочным, трещины на нём — слишком незаметны, поначалу. Заметными стали, лишь когда в руках оказались белоснежные обломки со следами слёз и обиды.
Вот только различие в том, что фарфору болезни ни по чём: сгинет лишь по чужой неосторожности. Тендо же сгинул от своей.
Сослать бы всё на судьбу, запить печаль горючим и отпустить, любуясь позеленевшими деревьями с предвестием весны. Но судьба не настолько зла, как желание счастья. Он слишком забылся, слишком замечтался и задумался, что даже не заметил, как был поглощён чем-то страшным и тёмным, и просить руку помощи стало слишком поздно. Ушиджима тоже не заметил, и его также беспощадно поглотило. Только то самое страшное и тёмное оказалось его собственной душой, которую больше нечем осветить.
Он ушёл вместе с осенью. Так же бесследно пропал, как опавшие листья, оставив после себя голые деревья и мрачную погоду. Словно дерево, что пережило удар молнии во время летнего ливня и распалось на части лишь к осени из-за чересчур влажной погоды. Словно дерево, что обросло мхом, лишь не ставши ориентиром. Вместо этого мох поразил лёгкие, врос в каждую клетку тела, посчитав, что так легче дышится.
А он улыбался, словно радуясь такому исходу. Словно зная, что хорошего много не бывает, и даже не пытался противиться расплате.
Только цена за мимолётное счастье слишком велика, и стоило хотя бы разделить счёт пополам. А если можно, Ушиджима взял бы все растраты на себя, отдав последний йен, влазя в кредиты с сумасшедшими процентами.
Расплатиться так и не удалось, но кредиторы в виде чувства утраты и вины всё равно звонят в дверь, грозясь лишить всего.
А ему уже не страшно. Всё, что у него было, уже забрали, и он снова погружается в октябрь.
