Приглашенный трижды

      — Я могу войти?       — Почему бы и нет?       Через гостеприимно распахнутую дверь в комнату проникает незнакомец. Страха нет, только любопытство, удовлетворение, ожидание и… вожделение? Так скоро? Хозяин комнаты хмыкает.       — Ты знаешь, кто я?       — А это важно?       Тут уже хмыкает вошедший и стремительно подходит максимально близко, оставляя ничтожно малое расстояние между телами. Он пристально смотрит сверху вниз, что-то выглядывая там, на дне прищуренных глаз, а затем сминает губы в настойчивом поцелуе и остается только вцепиться руками в широкие плечи, потому что ноги предсказуемо подгибаются, а голову начинает кружить.       Кажется, что выбор вообще перестает существовать, ведь он становится будто и не нужен вовсе. Зачем выбирать очередность ласк, если в конце концов весь будешь трепетать в сладостном изнеможении? Зачем выбирать, сверху или снизу, стоя или сидя, если ты будешь везде? Единственное, чего Юнги не хочет — это смотреть. Смотреть на сильные руки с немыслимым рисунком татуировок, смотреть на знакомый изгиб губ, хищно изгибающихся на нечаянном «Чонгуки», смотреть в глаза, инфернально мерцающие в темноте новой луны…

***

      — Я могу войти?       — Почему так долго?       Блондин практически втягивает брюнета в комнату, находя желанные губы, и удовлетворенно мычит в поцелуй — целую неделю он ждал. Сначала, конечно, пришлось непросто, слабость была жуткая, но он быстро пришел в себя. Что тут говорить, знахарка знала толк в своем искусстве, а Юнги знал, куда и зачем шел.       — Ты искал меня? Зачем?       — Ты поговорить что ли пришел?       Словно в отместку его кусают, но боль сладкая. Сегодня его метят укусами, то еле ощутимыми, то весьма болезненными, а он словно окунается в реку памяти. Чонгук тоже любил кусаться, шутя, что он «самый верный пес Вашей Светлости». При этом он счастливо улыбался и заливисто хохотал на «фу, Чонгук!». Внезапно вспоминается, насколько мягкими были его волосы, и Юнги неосознанно тянется к темноволосой макушке. Почти такие.

***

      — Я могу войти?       — К чему спрашивать?       Юнги смотрит в окно: полнолуние. Значит, есть сроки. А, значит, и слабости.       — Не хочешь взглянуть на меня?       — В последний раз?       Такие знакомые губы изгибаются жестко, и блондин понимает: сегодня или больше вообще никогда. Ему и после прошлого раза было сложно оправиться — инкуб выпил слишком много сил, чудесных снадобий уже не хватило. Поэтому сегодня действительно последний раз. Как же легко отдать себя в руки тому, кто так похож на него! И как сложно при этом ударить ножом в спину.       — Что?!       Лицо демона идет рябью, любимые черты искажаются, и Юнги из последних сил отбрасывает от себя ненавистное существо.       — Думал, легкая добыча, да? Самоуверенная тварь! Поверил в свою неуязвимость? Я освежу твою память.       Блондин скрутил руки инкуба на семь узлов, усаживая напротив окна. Тому явно приходилось несладко, но и нож, и бечева были не на базаре куплены. Юнги посмотрел в горящие краснотой глаза.       — Не сможешь. Твоя любовь к этому человеку сильнее ненависти ко мне.       — Не тебе судить о любви! Ты уничтожил мою любовь! Убил своими руками, когда он пытался спасти невинную девушку! Ты оказался сильнее. Я видел его раны. Я оплакал каждую каплю его крови. Я похоронил свое сердце вместе с ним. И ты надеялся, что вот так запросто я отдамся в твои лапы?!       Герцог Мин втянул носом воздух, стараясь унять позорное желание врезать связанной твари. Нет, он не унизит себя подобным образом. Чонгуки не одобрил бы.       — А теперь мы с тобой, как самые романтичные на свете любовники, встретим рассвет.       И Юнги сел на подоконник, подставляя спину лунному свету. Разговаривать с пленником не хотелось, на смену холодному расчету и ненависти пришла пустота. Инкуб пытался разговорить, разжалобить, но все его слова натыкались на стену льда в глазах блондина.       Тот ожил, лишь когда начало всходить солнце, спиной чувствуя теплые лучи. Он смотрел, как луч крадется к голове демона, а перед глазами стоял Чонгук, его Чонгуки, «верный пес», преданный телохранитель, который смешно морщил нос от солнечного зайчика, которого Мин пускал назло серьезному и сосредоточенному вояке. Потому что уже тогда…       Мин сморгнул последнюю слезу, фокусируясь на стуле, где от ночного гостя не осталось практически ничего. Он благодарно посмотрел на восходящее солнце.       — Наконец-то с добрым утром, Чонгуки.