Тепло.

Ветхий дом на самой окраине священной горы наполняет теплый свет и приятный запах пряностей и свежей еды. В этих местах всегда прохладно, особенно в последние годы, но сейчас, когда она здесь, от былого холода и следа нет: Богиня огня на отлично справляется с созданием теплого очага в скромном доме, что и не удивительно. — Послушай… Тебе все это никогда не казалось какой-то… Как бы так сказать… Чересчур странной игрой, что ли… — она глядит на хозяина дома сквозь вуаль, свисающую с полей шляпы. Даже сквозь нее виден блеск синих, неподобающе холодных для Богини огня глаз, но этот взгляд ни капли не морозит. Его, во всяком случае, точно. — О чем ты, Ханаби? — тенгу отставляет пиалу с саке, глядя на нее из-под пушистых белых ресниц. Он давно привык к подобным ее выскочкам в виде весьма странных, не всегда ясных ему изречений, но, видимо, слушать Богиню ему было приятно в любом случае, чего бы такого она не плела. — Ну как же, Суиро… — она несколько задумчиво снимает с себя шляпу, кладя ее рядом и, уже не глядя на парня, начинает распускать волосы, вынимая из них шпильку, — Я появляюсь не чаще пары раз в год, вечно от чего-то бегу, а ты вечно здесь, совсем один… — Но мы ведь не становимся дальше, так ведь? — эти его слова заставляют Богиню на миг застыть. Проведя в раздумьях чуть больше пары секунд, она расслабленно улыбается, опуская руки, в тот момент как альбинос поднимается, подходя к ней, — Не переживай так по этому поводу. В конце концов, не значь эти встречи для нас хоть что-то, они бы не были столь тёплыми, да и не было бы их вообще. — тенгу садится перед ней, осторожно убирая ее длинные, черные волосы ей за уши, нарочно задевая тонкими, холодными пальцами лицо госпожи огня, — Это ведь так, Ханаби? — голубые, с отливом в сиреневый глаза останавливаются на ней, и лишь зрачки статично бегают из стороны в сторону, как и у всех других альбиносов, а сам он, будто невзначай, оставляет бледную руку на ее лице, еле касаясь, ожидая разрешения, пускай и знает, что оно ему не нужно. Богиня вновь улыбается, кладя свою руку поверх его, давая свое согласие. — Буквально белый ворон… Белый бескрылый ворон Суиро… И как же это вышло?.. Она также не поднимает на него глаз, лишь чуть склоняет голову в бок, слабо опираясь на руку тенгу. — Ты о том, что я белый, или о моих крыльях?.. Ты ведь и так все знаешь, да и… — ворон моментально теряется в беспокойстве, тупит взгляд и заплетается в словах, но начинает тормозить и того сильнее, слыша ее тихий, беззаботный смех, тут же замолкая, округлив на Богиню глаза. Он, этот смех, всегда его очаровывал, очаровывал и пленил, заставлял возвращаться в то время, когда они только познакомились, когда он ещё жил на горе, а она только только получила свой статус Божества. Он любил этот ее смех, да и, признаться, не только смех. Улыбка, глаза, руки, постоянное тепло… Он любил все, что принадлежало ей, любил все, что могло быть связано с ней. — Дурашка… — еле слышно, расплываясь в умиленной улыбке говорит Ханаби. — Я снова сказал что-то невпопад?.. — он виновато опускает глаза, убирая руку, но Богиня не даёт ему того сделать, беря ее в свою. — Суиро… — тихо начинает Ханаби, заглядывая в его светлые глаза. Эти глаза тогда, много лет назад, ее и покорили. Настолько чистые и невинные, в этих глазах она всегда все видела, они и отличали его ото всех других, она бы узнала их из мириад других. Эти глаза, всегда, вне зависимости от ситуации, глядящие на нее со всей, самой настоящей любовью, которую невозможно ни подделать, ни представить, не ощутив на себе, — Душа моя… Ты всегда меня очаровываешь, и я не понимаю, как ты это делаешь. И я ни разу не усомнилась в нашем союзе. Ты по праву особенный, пусть, может, и не веришь в это… — Богиня осторожно приподнимает его белую челку и, со всей своей вечно скрытой от посторонних нежностью, целует своего избианника в лоб. Он чуть морщится, тепло улыбаясь и повенрвенно опускает голову. Он будет верен ей всегда, что бы не случилось, сделает что угодно, стоит ей только попросить, даже не являясь ее слугой — дело далеко не в ее Божественном статусе. Ханаби глядит на него уставшими, но наполненными теплом глазами, чуть склонив голову на бок и, абсолютно расслабившись, совершенно ничего не стесняясь зевает, на что тенгу реагирует в ту же секунду. — Ты снова носилась как заведённая столько времени?.. — спрашивает он, промакивая слезы проступившие на ее глазах после зева, после чего, осторожно проведя по идеально белой коже лица тощими пальцами, нежно обнимает, прижимая к себе, — Тебе стоит отдохнуть, свет мой, ты совсем устала…