И если можешь, то прими меня

two men in love irrepressibles

      Когда тебя насилуют будучи ребенком, после ты не можешь понимать любви.       Когда тебе прижигают руки окурком ради веселья, ты не способен дарить нежность другим.       Эндрю никто не обучал проявлять то спрятанное человеческое, которое именуют любовью, заботой, добросердечностью. Миньярд рос на языке боли и жестокости, взращивал себя на обидных пощечинах от бесконечно сменяемых отцов, воспитывал на постоянной и угнетающей ругани разноликих матерей. Всегда вместе с избытком неродных братьев и сестер — вереницы далеких незнакомцев и лишних ртов за столом.       Каждый из них враг, каждый из них обуза.       Эндрю учился выживать с малолетства, а после терпеть непонимание и тупость других людей. Он родился не человеком, как все остальные, а пустым колодцем, который такие же пустые люди заполнили тем единственным, что у них было — своей чернотой. А потом в будущем, когда он оказывается в Лисьей Норе, все газеты пестрят его порицанием: «Миньярд в очередной раз показывает свою психологическую неустойчивость», «Монстру нет места на поле», «Почему Ваймак терпит рядом с собой потенциально опасный элемент для общества?». И никто не пытается хотя бы задуматься «а что его таким сделало?».       Миньярда никто не учил заботе. А с появлением родной крови — неожиданного существующего брата-близнеца — он наобум пытается держать его рядом и оказывать хоть какие-то попытки в человечность. Но не умеющий ранее — не сможет сделать что-то правильно. И снова промах, снова смертельная обида и злость за то, что он избавил своего брата от матери. Она ведь его била, а ведь он предупреждал. И правда думал, что так будет лучше, не в состоянии понять другие чувства.       Только это все равно не семья, а поле битвы и выживания. И дружба Лисов не вписывается в рамки его понимания мира, а скорее сквозит на обочине ненатуральностью и иллюзорностью. Они такие же покалеченные, но строят из себя невесть что, пытаются бороться, переживать прошлое, забывать его и двигаться дальше.       Ему смешно. Они его не понимают, а от того боятся и недолюбливают. Но для Миньярда это особая форма принятия — от него только этого и ждут. Ждут, когда он снова прижмет острый нож к горлу человека или посмотрит бездушно с широкой и пустой улыбкой, скажет что-то совсем спокойным и добродушным голосом. Только слова и интонация будут не соответствовать, и весь его образ будет лавировать этой неустойчивостью и противоречием.       От него непонятно чего ожидать и в какой точно момент сумасбродство возьмет над ним вверх, вот и побаиваются начиненную порохом бочку, а от того дистанцируются косыми взглядами и безуспешными попытками простить.       Только Нил Джостен вдруг видит в этом безликом монстре то прошлое, которое решетит его душу. Видит эти душевные дырки и понимает, как никто другой, что значит пережить все это. Что значит стать тем, кем пришлось стать.       И Миньярду непонятно почему этот скрытный мальчишка такой догадливый, почему читает его открыто и напрямую, а он, словно прозрачный и стеклянный, становится все чище и яснее для взора.       Когда всю жизнь привыкаешь к тому, что тебя либо ненавидят, либо боятся и презирают, то совсем неожиданным оказывается видеть в чужом взгляде понимание. Оно сквозит чем-то домашним и родным, а для него это неизведанная почва, потаенный мир и дрожащая, неустойчивая дорога под ногами. Если он сделает шаг навстречу, то какова вероятность, что не провалится ко дну? Сто процентов, если его сердце еще раз так предательски кольнет от одного лишь взгляда в эти незамутненные линзами синие глаза.       Он такие еще никогда не встречал. Они яркие, насыщенные, а боли в них сколько, сколько всего пережитого, но все равно они остаются чистыми, незапятнанными, свежими. А у него самого глаза в болоте топятся, в этой мазутной черноте прячутся, поэтому так непривычно видеть живое и человечное в глазах напротив.       Непривычность порождает страх, который не имеет объяснимого для него происхождения. Это не тот страх, когда очередной отчим берет в руки ремень, и не тот страх, когда кулаки вбиваются в чужое кровавое лицо.       Это страх быть обличенным, быть понятым, быть пустым для другого.       Поэтому Миньярд старается замутнить эти пронзительные глаза наркотическим дурманом, пытается выведать что же он такое за существо и почему собственное существование терпит такие волнения. Почему этот Нил не боится его, как все остальные, почему не осуждает, хотя и злится за разбитые костяшки. Почему он такой, какой есть, и почему это так волнует его?       А когда этот придурок делает все, чтобы скрыть кто он такой, то страх перемешивается с интересом и подогревает печку желания узнать получше.       Этот Джостен непростой, поэтому так сильно тянет расковырять его личность и заглянуть поглубже, понять из чего тот соткан, какие ткани, мышцы, органы встроены, как соединены и функционируют. Может тогда он раскроет загадку чужой души? Найдет потаенное местечко, маленькое, для организма неважное, а там и покоится его «Я».       Время за поисками проходит коварно, потому что Эндрю не успевает заметить, как прикипел. Прилип, сроднился, стал зависим и болен, и этого Нила к себе притянул силой необъяснимой и едва уловимой в чувствах.       Он без него уже не может — и это впервые так хочется назвать домом. Дом там, где домашние, а Нил словно его мебель, стены, потолок и дверь. А также тепло, горящий камин, свет во тьме ночи, вкусный запах свечи, тихие разговоры перед рассветом. Он вдруг становится всем и заполняет собой все.       Поэтому так сильно тянет избавиться от всего этого, как кажется лишнего, потому что с ним рядом хорошо, а вдали невыносимо. Такие муки приходится испытывать, когда Джостена крадут и возвращают через несколько суток покалеченным и испуганным. Несравнимые муки, в ряд не стоящие с тем, что пришлось пережить в прошлом и умноженное на вечность.       В тот момент, когда Нила забрали, он себя потерял новообретенного, наполненного и живого. И вдруг почувствовал эту пропасть, когда вернулось старое Я. Там, где живое дышит и движется, мертвое прилипает ко дну и гулко задыхается во тьме. Вот так он себя чувствовал раньше — брошенным на самое дно с чернотой по краям и внутри, с едва слышимым звуком своего разума.       Нил Джостен привнес в него вместе с болью и страхом — бесценное и глубокое. Он научил его заботиться, даже если его забота это не церемониться на слова, но подбирать поступки. Он научил его проявлять человеческое — показывать свои эмоции, стараться говорить словами, а не силой, пытаться слушать и понимать других.       Для него это неведомый сад, а Джостен принес с собой фонарики, на которые слетались темные мотыльки мрачной души Эндрю. День за днем мотыльки сгорали, и с каждым разом сад становился все светлее и чище, давая возможность расти новому, обогащаться и процветать.       Он его не изменил. Он пробудил его. Подлинного, настоящего, чувствующего, но скрытого под ста слоями пыли жестокой жизни и жестоких людей.       И Эндрю, помимо той запредельной теплоты в груди, испытывает и восхищение, в котором, конечно же, не найдет силы признаться. Потому что Нил, прошедший не через малое, перешагнувший через смерть, кровь и насилие, все-таки смог сохранить непревзойдённый блеск глаз. Таких ярких и синих, которые в один момент пробили насквозь Миньярда и смогли достучаться до того мальчика, который был таким же ребенком, как и все.