Про поиск пределов и великое делание

Альбедо открыл ему не сразу. Кэйа не видел его двое суток, и этого одновременно хватило, чтобы все изменилось, и не хватило абсолютно ни на что. Альбедо, стоящий в дверях, был помят и неухожен, его мешки под глазами, казалось, стали еще более темными, точно врезанные в лицо, а взгляд, направленный прямо на него, оставался витающе-расфокусированным, только он был где угодно, но не здесь. В какой-то момент он все же сфокусировался на нем и медленно, дергано кивнул. - Привет, - сказал негромко, ныряя обратно в глубину квартиры. Кэйа следует за ним, не забыв прикрыть дверь. Он давно не обращает действительного много внимания на явно притащенное откуда-то зеркало, исписанное сверху донизу черными маркерами, где непонятные узоры, наброски и образы чередуются с надписями, выглядящими, как крик. Не обращает он должного внимания и на завешенные исписанными и изрисованными бумагами стены, и на невнятные нагромождения чего-то, что со стороны можно было бы назвать простым мусором с улицы - чья-то сломанная флейта, отломанный кусок изрисованной линиями облицовки, дорожный знак "стоп", пустой бумажный стаканчик без крышки, грязная цветастая безвкусная штора... Он почти не думает об этом, потому что со временем в привычку входят даже самые странные вещи. А Альбедо весь в этом - в собирании хлама, в неудержимом самовыражении, в лихорадочной погоне за идеей. Они минуют прихожую, оказываясь в холле, заменявшем и гостиную, и кухню, и спальню, где Альбедо кратко кивает ему в сторону почти свободного, за исключением открытой коробки масляных красок, обеденного стола. Кэйа слушается, опускаясь на один из стульев - явно притащенный откуда-то еще, как и слишком многое здесь. Эклектика в эклектике в вакууме. В центре холла, по направлению к окну, стоит мольберт. На мольберте - холст. На холсте - грозные темные очертания скалящихся каменных волков, смотрящих сквозь тебя. Это должно вызывать ужас, но вызывает лишь дискомфорт. Он прикладывает усилие, чтобы не смотреть в ту сторону, как если бы они разом исчезли, пропав из поля зрения. Вместо этого, он смотрит на Альбедо. Альбедо достает две стеклянные пиалы, тщательно промывает их, греет воду, следя за температурой, достает из металлической коробки что-то светлое, шуршащее и сыпучее. Выждав, он сыпет по несколько грамм в пиалы, и затем льет воду - горячую, но не кипящую. Ставит вместе с наполненным водой чайником на деревянный поднос, который мгновением позже оказывается перед Кэйей. - Дай ему настояться, - говорит спокойно, словно это на самом деле важно. Для человека, зависимого от кофе, Альбедо действительно сильно любит чай. Кэйа все пытается подобрать слова, думая, что сказать, но в итоге все равно ждет, пока три минуты пройдут, и Альбедо сделает первый глоток. Он делает его следом. Чай сладок. Пусть отдаленно, но, возможно, это удивляет. Кэйе так много нужно сказать, но Альбедо, в итоге, заговаривает первым. - Я написал новую песню, - произносит безразлично, но с глубоко скрытым махровым отвращением. Это - полностью одновременно - и хорошо, и ужасно. Кэйа, говоря искренне, любит музыку, создаваемую Альбедо. Но сам Альбедо... Он качает головой. - Да? - он скрывает интерес, переспрашивая, - ты будешь ее публиковать? Альбедо жмет плечами. - Буду, - отвечает скучающе, вновь поднимая пиалу, чтобы сделать глоток. И в этом все, чем является Альбедо - вся невероятная незаинтересованность в собственной музыке, отчего его едва хватает на то, чтобы сводить и релизить, как если бы его профили на стримингах были просто мусорками, куда можно закинуть все, что пожелаешь. Кэйа знает: Альбедо на самом деле вовсе не любит говорить об этом. Поэтому он не продолжает тему, не задает тех вопросов, ответы на которые, возможно, действительно хотел бы получить. Вместо этого он говорит: - Кли спрашивала о тебе. Она вышла на региональную олимпиаду по химии на прошлой неделе. Никогда раньше не видел, чтобы она столько училась. Альбедо хмурит брови. Он всегда был для Кли кем-то ветренным, но очень важным - старшим братом, наставником, просто другом, кем-то, с кем можно поделиться чем угодно или просто спросить совета. Он дал ей любовь к химии - и однажды восторг от взрывов и шипящих жидкостей перетек в вдумчивую работу с формулами для выведения нужных комбинаций, соотношений и условий. Имея все условия для проведения испытаний и нескольких гуру химии под рукой, Кли с самого начала стояла где-то ступенькой выше. Сложно было сказать, что на самом думал об этом Альбедо, но Кэйа верил, что он гордился ей - даже сейчас, когда видел ее от силы раз в месяц, когда все же вспоминал о том, что ему вообще нужно выходить на улицу. - Она умная, - внезапно твердо произносит Альбедо, - и обязательно все сдаст. У нее талант. - Ну, раз талант, - тянет Кэйа с очевидной иронией и усмехается в пиалу, делая очередной глоток чая. В случае с Альбедо говорить про талант - абсолютный нонсенс. По образованию химик, он имел невероятно глубокие исторические и культурологические познания, в студенчестве выкладывался со стихотворениями в городскую газету, выигрывал крупные конкурсы, а теперь с невероятным исступлением рисовал. Ну. И выпускал треки, которые активно вирусились в интернете и набирали приличные охваты. Дивиденды со стримингов Альбедо, впрочем, абсолютно вслепую сливал на все новые и новые и новые расходники - особые краски, жидкие карандаши, цветная тушь, бесчисленное количество линеров и черт-знает-что-еще. И продолжал, словно бы не прикладывая никаких усилий, создавать что-то невероятно чарующее. Волки - а волки ли? - с картины голодно скалились на него. Они казались чем-то инфернальным, выбравшимся из места, где нет света звезд, но есть гробовая тишина и смерть. Из места, покинутого даже богами. Альбедо, явно уловивший направление его взгляда, сам повернул голову и издал мычащий звук. - Они снились мне вчера, - произнес он рассеянно, и Кэйа сходу понял - нихера это было не вчера, и черт знает, сколько дней он уже сидит над этим, пока часы сливались в однообразную кашу, - идеалом их точно не назовешь, но мне нужно было... Отвлечься. Идеал Альбедо был бы чем-то очень светлым, задумчиво думает Кэйа. Упорядоченным, но зримо случайным. Полным солнечных акцентов, просвечивающих насквозь. Это то, каким был сам Альбедо - вне маний и депрессий, вне таланта и навыка, вне своего характера и поведения. Светом. - Они милые, - голос отчего-то подводит, и он хрипит. В животе сворачивается клубок. Волки смотрят сквозь него - не как на дичь, но как на помеху. Они рычат - беззвучно, разумеется. Альбедо, однако, кивает. - Их создали из глины и камня силой неземного, - пояснил задумчиво, - создали не потому, что нуждались в них, а потому, что желали проверить границы допустимого. Проверить, в какой момент бог остановит их. А потом, убедившись в том, что это не предел, их просто бросили, голодных и злых, точно мусор. Но они действительно милы, раз согласились мне показаться. Возможно, я - исключение. Он улыбается. Кэйа знает: Альбедо ненавидит любую свою картину, ведь она - не идеал. Возможно, это та причина, почему Альбедо-музыкант, скрывшийся под таинственным и броским названием, популярен, а Альбедо-художник - беден и безвестен. Он пытается игнорировать волков, серьезно, но они словно бы везде сразу, заполонившие холл, скалящиеся, готовящиеся к прыжку. Казалось, что они отражали что-то глубинное, затаившееся в Альбедо - какую-то немую опасность, которой никогда не должно было быть в невинном романтичном творце. Но, возможно, романтичные творцы всегда были просто глупым образом, который никогда не отражал действительности. И, пусть Кэйа и не желал того признавать, он знал: со временем становится хуже. Больше бумаги, больше мусора. На зеркале становится столько черного, что поверхности и не видать. И волки, волки, волки. - Это мэй цзя лунцзин, - говорит Альбедо, и Кэйе это не дает абсолютно ничего, - Чжун Ли подарил, когда заглядывал в последний раз. То, кем был Чжун Ли, не знал, казалось, никто. Кэйа пытался навести справки через свои источники, но в какой-то момент его осторожно приостановили и серьезно сказали, что игра не стоит свеч. В любом случае, он не был самым странным человеком в его жизни и был почти неопасен. Альбедо помолчал еще недолго, упорно пялясь в, казалось, единственный абсолютно чистый кусок кухни, а потом внезапно сказал: - Хочешь послушать новый трек? И не было мира, где Кэйа ответил бы на это "нет". Альбедо не требуется действительно много времени, чтобы откопать потерянный в хаосе ноутбук, вручить ему нелепо огромные наушники, полностью отрубающие от внешнего мира, найти нужное аудио и включить. Сведение грязновато, явно выполнено на скорую руку, словно бы - словно бы? - Альбедо делал его на отвали, особо не заморачиваясь, но оно не лишает музыку. Сути, настроения и слов. Кэйа замирает. В какой-то момент он, кажется, и вовсе не дышит.

«Что, если жажда делать зло Стала чуть сильней, чем я? Если в руки взял ружье Значит будь готов стрелять»

...и его голова абсолютно пуста, а в ушах звенит. Он снимает наушники и невидяще пялится в окно. Альбедо говорит о чем-то - кажется, о том, насколько это все примитивно, о том, что сочинил строчки сходу и даже не стал переписывать, и о том, что такое, наверное, надо выкладывать как звук для коротких видео. Но это больше не имеет значения - его мир весь сужен до единой точки, где есть что-то невероятно, звеняще правильное. Здесь и сейчас Кэйа искренне жалеет, что инцидент заставил его разучиться плакать. Он хотел бы расплакаться. Потому что вот оно - то, что Альбедо искал столько времени в живописи, стеная и страдая, искал слепо и отчаянно, чтобы потом, сам того не поняв, воплотить в музыку. Это так горько и пронзительно, что он не знает, как эту эмоцию вообще можно выразить, не плача. И он позволяет себе молча встать и уйти - потому что еще миг и скончается на месте. Что-то случится, думает Кэйа тревожно, кутаясь в куртку и слепо пялясь вникуда. Что-то случится, и я ничего с этим не сделаю - ведь есть вещи столь сокрушительные, что люди на их фоне не имеют никакого значения. я боюсь, моя любовь слегка больна, напоминает песня в его голове, и в этом тоже есть что-то болезненно правильное.