Моя величайшая вина

Повязка упала с закрытых глаз в пустоту. Внутри больше не ощущалась резкая боль; по телу разлилось что-то приятное и теплое. Или это не тело? Руки и ноги как будто парили в воздухе, а пространство стало очень разреженным и жидким. Мальчик открыл глаза и удивленно осмотрелся. Вокруг было очень светло и тихо. Он был не в монастыре — и даже не на улице, а словно посреди тумана, густого, как молоко. Внизу не ощущалось земли, и когда он посмотрел туда, то не увидел ничего, кроме своих босых ног. Очень светлое и радостное чувство охватило его, когда он увидел учителя. Он стоял — или нет, он плыл по воздуху — напротив него. Он больше не был одет в монашескую рясу; Тэхён на удивление вообще не смог увидеть, во что он был одет. Взгляд приковало лицо учителя — он улыбался. Тепло. — Ты сделал это, малыш. — Что я сделал? — удивился мальчик. — Разве ты не понимаешь? — учитель Чон засмеялся и ласково потрепал его по волосам. Кажется, впервые он услышал его смех. — Ты смог открыться мне. А я очистил нас. Видишь? — Где мы? — удивился Тэхён. — Разве это важно? Мальчик с секунду раздумывал, а затем замотал головой. — Нет, — заявил он и радостно посмотрел на мужчину. В свете и без черных одежд он казался гораздо моложе. Родной. Роднее всех в мире… — Иди сюда, — сказал учитель и обнял маленькое, расплывающееся в пространстве тело. — Мы смогли. Мы исполнили песнь Пресвятой Богородицы. Чонгук замолкает и отворачивается. Улыбка потухает, но он не хочет, чтобы мальчик это увидел. В голове у него вертится все одна и та же фраза. Исповедую, что много согрешил я сердцем, душою и телом. Моя вина, моя вина, моя величайшая вина… Тэхён подпрыгивает, хватается за его плечи и прижимается близко-близко. И закрывает глаза.