Милая Каэде

And i see you cry a lot И я вижу, как ты много плачешь. Can i walk you home Могу я проводить тебя домой? Don't know your name yet Я еще не знаю твоего имени. But your head's still resting on my arm Но твоя голова все еще покоится на моей руке.*

***

— Воняет лавандой, — щурилась девушка, вплывая в небольшое обиталище Шуичи. Сайхара словно сам только что почувствовал мерзкий запах, въевшийся в подушки, и распахнул окна. Каэде закружилась по комнате и шлёпнулась на диван. Потянулась, зевая. — Кофе? — спросил Шуичи, непривычно для себя смущаясь при секундно мелькнувшем проколотом пупке девушки. Он что смущается-смущается-смущается?.. ЧЕГО? — Латте, если можно! — поддакивает девушка, убирая с лица белёсые прядки. Однако кофе не особо-то её и впечатлил. — Пф! Да это не латте. Просто кофе с молоком. Шуичи пялится на жижу в чашке и сам словно впервые видит, что эту бурая жидкость мало чем похожа на ароматный напиток. — Побольше молока! — командует девушка, «штурмуя кухню». Несмотря на слабый протест Шу, она выливает остатки напитка в раковину. Она кружится, напевая неясные песни, и Шуичи невольно ею восхищается — с Каэде такого не б ы л о. С Каэде не было этого долгого общения. Не было часовых игр в уно, походов в кино с шуточками Акамацу; не было у Каэде и того взгляда интернет-знакомой, который появился чуть ли не после первой встречи с фонтаном. Взгляда, будто Шуичи — самое дорогое для Акамацу существо. — А вот я возьму и признаюсь тебе, Сайхара! — Не, — неуверенно тянет тот, закидывая ещё одну кукурузную чипсину. — Я…думаю, что я не... — Не достоин?.. Шуичи замирает. — Всего ты достоин! Хватит уже твоей неуверенности брать над тобой верх! — Я д-даже недоговорил… — А тут и говорить нечего! — отрезает Акамацу, вытаскивая остатки чипсов и внезапно для Шуичи кладёт свою руку ему на ладонь. Сайхара млеет. …С Каэде не было, по сути ничего, а с Акамацу есть всё. В один день Шуичи чуть не лишился этого всего. Сцена перед глазами — Акамацу на пороге своей квартиры, длинные музыкальные пальцы мнут синий шёлк халата, внизу шумит электрогитара. — Хватит, Шуичи. Сайхара замирает, разглядев в глазах подруги слезинки. — Я люблю тебя. Молчание. Это вам не записочки писать!!! — Но, пожалуйста — я не хочу быть чьей-то заменой. Может, у тебя и есть ко мне чувства, но для новой любви нужно не занятое кем-то сердце. Что-то внутри Шу обрывается. — Я же не глупенькая, Шуичи. Может, я неправильно поняла всю эту тему, и ты и впрямь по ней сильно сохнешь. По твоей Каэде. Но я не могу ею стать. Я другая, знаешь?.. И я не хочу меняться ради тебя, Шуичи, потому что любовь — это…ну, когда ты любишь и принимаешь человека со всеми его недостатками… А по твоим действиям ясно, что ты хочешь моего превращения в блеклую копию твоей Каэде, Шуичи! Понимаешь? — она говорила с ним, как с пятилетним ребёнком. — Будь счастлив, Шуичи. Сможет ли Сайхара быть счастливым без шуток Акамацу?.. Без её смеха?.. Что-то внутри говорило — возможно. Дверь захлопнулась.

***

Открыть заветную дверь Шуичи смог лишь спустя несколько месяцев. Без Каэде его квартирка опустела — вновь вернулся, казалось бы, запах лаванды. Латте без пенки — она всегда оседала. Нужно справиться самому. Это игра — и Акамацу оставила его для следующего уровня. Неизвестно, почему, но Шу испытывал невероятную щемящую тоску в груди. Почему? И в один день он не выдержал. …Каэде там уже не работала — уволилась. Так сказала новая бариста. И Шуичи пошёл к своей первой любви по морозу, по хрустящему снегу. Она не изменилась. Её волосы не тронули ножницы или краски; всё те же строгие глаза… Шуичи хотел сбежать по-быстрому, но она сама открыла дверь — выбросить мусор. — А…Каге… Кагехара? Ты что ли? — с тем же холодным спокойствием и невозмутимым лицом спросила она. Шуичи кивнул. …Она курила. Много курила. По-ка он рассказывал — всё рассказывал. Про Акамацу, про чипсы и латте с пенкой, и в процессе рассказа его захлестнуло невиданное и забытое чувство — любовь. Любовь к этой самой Акамацу. Любовь к её сну до обеду, к её любви к солнечным дням, всё, всё, всё в Каэде было гармонично, прекрасно… Почему? Бывшая коллега так ничего и не ответила. Она просто ушла, оставив в урне тлеющую сигарету. Сайхара не выдержал, упал на колени перед урной, вытащил папироску, потушил той же самой рукой, по которой слезала кожа после ожога кипятком и прокричал в темноту: — Вообще-то, моя фамилия САЙХАРА!.. И разрыдался.

***

Каэде знала — знала, что он придёт. Она вздохнула, поправила волосы и вздрогнула от звонка в дверь. — Пиццу заказывали?.. Блондинка разочарованно покачала головой. А через пару минут за дверью оказался Сайхара — её Сайхара, поблекший, худой; кажется, прошло всего два месяца с их расставания, а казалось, целая вечность, чёртова вечность-вечность…вечность… — Милая… Каэде затаила дыхание.

***

Шуичи коротко сматерился — не та клавиша. Каэде подошла сзади, её дыхание обожгло кожу и мочку уха. — Нота Ля. — Да к чёрту уже! Каэде смеётся и целует Шуичи в щёку. В комнату заглядывают первые лучи солнца. — Соседи тебя убьют. — Это им отместка за сеансы электрогитары, — возражает Каэде, ныряя под одеяло и устраиваясь поудобнее. Сайхара жмётся от холода, по его обнажённой спине пробегает стая мурашек. Бросив попытки сыграть что-либо путное, Шуичи возвращается в постель и замирает, когда Каэде прижимается ближе и всем телом льнётся к нему. Положив голову на грудь, она шепчет. — Эй… Назови меня милой. Ещё раз. Пожалуйста. Шуичи вздыхает, гладит её по голове. — Милая.