После войны

We're gonna nuke each other up boys 'Til old Satan stands impressed And here it is, our final night alive And as the earth burns to the ground

Matt Maltese — «As the World Caves In»

      Есть ли жизнь после возвращения с войны?       Этим вопросом задавался Разумовский каждое утро, каждый вечер и каждую ночь, глядя на Олега, который из уверенного в себе и веселого парня, ушедшего в армию, превратился в блеклую безжизненную копию самого себя, покрытую бронзовым слоем загара от сирийского солнца. Это уже был не тот Олег, которого еще совсем юный Сережа провожал на вокзале, и не тот слегка посерьезневший после дембеля Волков, которого Разумовский на коленях умолял остаться с ним, а не взваливать за спину тяжелый рюкзак и покидать родную страну, чтобы держать палец на спусковом крючке винтовки за тысячи миль от их дома.       «Все будет хорошо, Сережа. Я вернусь, обещаю».       Обещание он сдержал, и при первой встрече все было даже более чем хорошо. Волков смеялся, смотрел так на Сергея, будто это он чудом вернулся с поля боя. Олег покрывал веснушчатое лицо поцелуями потрескавшимися губами, по-доброму ругался на парня за его темные круги под глазами, хотя у самого были не меньше. Сначала все было в порядке, так казалось Сергею. Все будто вернулось на круги своя: Олег готовил свои кулинарные шедевры, надев фартук, а Сережа сидел рядом, рассказывая возлюбленному о том, что происходило в мире, пока Волков бегал по раскаленным пескам пустыни, смаргивая с ресниц соленый пот, либо просто сидел рядом и работал за ноутбуком. Они снова вместе смотрели фильмы, привалившись друг к другу, снова вместе гуляли по парку, Сергей вновь таскал Волкова по открывшимся выставкам, предлагал сходить на концерты. Разумовский изо всех сил пытался восполнить все, что они упустили за годы существования порознь.       Сергей никогда не говорил Олегу о том, что ему пришлось пережить, когда Волков сообщил по телефону, что место его службы — Сирия. Разумовский хоть и был далек от внешней политики, но понимал, что короткое глухое «Сирия» не означает ничего хорошего. Тогда он еще не знал, что это будет их последний за годы разговор по мобильному, который он, руководствуясь, видимо, интуицией, записал. А потом прослушивал долгими темными зимними ночами, лишь бы не забыть голос, не забыть, как Олег смеется. Он создал себе игру под названием «обнять толстовку Олега, включить запись и крепко зажмурить глаза, представляя, что Волков сейчас здесь». Каждый его день состоял из тревожного ожидания одного короткого сообщения — «жив». Вероятно, если бы не создание соцсети, то Разумовский просто извел бы себя, сошел с ума, потому что стоило ему закрыть глаза, как раздраженная психика тут же рисовала картины, где у Олега три глаза: два его, темных, пусто глядящих в небо, и третий, кровавый, зияющий во лбу дырой. Сергей много раз просыпался от того, что кричал во сне, потому что ему снилось, будто он видит, как к Олегу подкрадываются со спины, чтобы всадить джамбию прямо между лопаток, и Разумовский изо всех сил пытается предупредить его, показывая, чтобы Волков обернулся, но все было тщетно.       Выход нашелся, как считал Сергей, превосходный и одновременно несущий пользу — погрузиться в работу так, чтобы после еле вставать с кресла. Разумовский попросту загонял себя до изнеможения, но это был единственный выход, чтобы не видеть кошмары, в которых из раза в раз умирает любимый человек. Все стало еще хуже, когда вместо привычного «жив» Сергей получил от Олега «люблю», а затем наступила тишина. Долгая, противная до тошноты тишина. Разумовский, казалось, держался лишь на одной мысли, что раз не пришла похоронка, значит, Олег жив. Его Олег жив. Жив. Он ведь обещал. Порой Сергею казалось, что он слышит голос Волкова, произносящий его имя. Это было так отчетливо, словно Олег склонился к нему и произнес прямо в ухо. В первый раз Разумовский даже подскочил, выбежал из-за стола, обошел всю свою квартиру-офис и только потом понял, что ему просто показалось. Внезапную радость тут же затопило липкое отчаяние. Больше Сергей не вскакивал, но каждый раз просил Марго проверить, не поднимался ли кто-то на его этаж. Он почти не выходил из высотки, питаясь тем, что привозит ему служба доставки, потому что боялся, что стоит ему уйти — вернется Олег и решит, что Разумовский больше не ждет его. Когда все же спустя несколько месяцев раздался звонок, то Сергей сначала не поверил, решив, что у него снова галлюцинации, только теперь зрительные. Но дисплей упрямо выдавал «Олежа» и фотографию, на которой Волков подмигивает ему. Он сделал ее в тот момент, когда поезд тронулся, а Олег высунулся из окна, желая видеть Сергея так долго, пока он не превратится в едва различимую точку в перспективе.       После их встречи первым звоночком, что что-то не так, стал потерянный вид Волкова, смотрящего ровно перед собой в течение нескольких минут, а потом Сергей услышал судорожный вздох, обратил внимание на то, как его руки сжимали покрывало. Олег отмалчивался на все расспросы, говорил, что все в порядке, просто приснился неприятный сон. Разумовский не верил, но большего из Волкова вытянуть не удавалось, как бы он ни старался.       Со стороны все выглядело так, будто пришло в норму, Олег изо всех сил старался делать вид, что у него все замечательно, что Сирия осталась позади. Однако все было не так просто, как ему хотелось, и теперь он понимал значение фразы: «война — она похожа на женщину, которая даст тебе самое большое счастье на свете, но на утро убьет тебя». После всего, через что он прошел, Волков был счастлив, что сумел вернуться домой, к Сереже, отделавшись только легкой контузией и несколькими пулевыми ранениями. Эйфория быстро отступила, уступая место ночным кошмарам, в которых Волков снова вел за собой совсем зеленых ребят по пескам, в которых увязали ноги. Кошмарам, в которых он слышал лишь шум в ушах от разорвавшейся где-то неподалеку мины. Кошмарам, в которых он снова и снова терял своих людей, еле доползая до укрытия или дожидаясь подкрепления. Кровь, дикие крики, вид оторванных конечностей и неподвижных тел со стеклянными и будто сразу же впавшими на лице глазами, которые еще несколько минут назад горели жаждой жизни, потому что их дома ждали. Каждый раз он подрывался на кровати, чувствуя окутывающий тело жар, чувствуя свое бешеное сердцебиение и холодный пот, покрывший спину. И каждый раз боялся, что разбудит и напугает и без того впечатлительного Разумовского. Но он крепко спал, а когда все же просыпался и замечал остатки нервного состояния Волкова, то слышал простые отговорки, что он попросту боится его потерять.       Что Волков, что Разумовский были тактильными до одури, они хорошо знали друг друга, им не нужно было лишнее кокетство, не нужны были игры в кошки-мышки. Сергею, так же, как и Олегу, достаточно было посмотреть или сказать, чтобы получить необходимое. Разумовский старался увлекать диалогами, различными историями, словно они снова на чердаке в детдоме, он любил и пытался делать все возможное, чтобы его партнеру было лучше. И эти чувства были взаимны: Олег тоже любил — это было видно и по взгляду, который становился более осознанным и теплым, когда Сергей оказывался рядом, и по тому, как Волков старался заботиться о нем, приносил еду, следил за тем, сколько Разумовский спит. Олег мог любить его нежно, так, чтобы до слез, с тихими признаниями, держа за руку, переплетая пальцы у виска; мог и грубо, хватая за волосы, оставляя на бледной коже следы от зубов, если Сергею этого хотелось. Олег мог любить его чувственно и долго, либо быстро, даже не раздеваясь толком, если обоим очень припекло, только в конце поправляя одежду и легко целуя в уголок губ. В первые несколько раз с момента его возвращения Олегу было странно ощущать себя нависающим над кем-то сверху не для того, чтобы перерезать глотку или свернуть шею одним отточенным движением. Сначала было страшно, что он сделает это рефлекторно, просто ощутив под подушечками пальцев учащенный пульс, ровно такой же, какой был у его соперников во время столкновений насмерть.       Вторым тревожным признаком стали участившиеся кошмарные сны, которые больше невозможно было скрыть. Разумовский просыпался от криков, таких жутких, что его самого пробивало на холодный пот. Несколько раз Волков ударял его, когда Сергей пытался разбудить, выдернуть из засасывающих в кровавую топь сновидений. Олег отказывался рассказывать о том, что видел во сне, всегда говорил, что это не то, о чем Разумовскому стоит слышать. Сергей пытался настаивать, просил Олега обсудить это если не с ним, то хотя бы обратиться к специалисту, но в ответ получал лишь тяжелый взгляд и глухую, непробиваемую стену, непроницаемую для его доводов. Волков закрывался, и Разумовский, не желая, чтобы он отстранялся, прекратил его донимать. Он вставал ночью, едва начинал слышать болезненные стоны, брел на кухню, чтобы набрать стакан холодной воды и с ним сесть на пол со стороны Олега, дожидаясь, пока тот сам откроет глаза. Олег всегда извинялся, Сергей всегда мягко отвечал, что извиняться не за что.       Оба понимали, что в их жизни происходит нечто им неподвластное. Сергей старался быть максимально понимающим, давил все возникающие в горле вопросы, пытался не лезть к Олегу с, как ему казалось, уже раздражающим сожалением. Но как он мог просто взять и забыть из какого ада вернулся Волков? Для Разумовского он буквально был Лазарем, чудом восставшим из мертвых. Он и до этого знал, что война — отвратительное, мерзкое и ужасающее своей жестокостью чудовище, уничтожающее все, что попадается на пути. И как бы Разумовский не хотел этого признавать, но Волков вернулся перекрученным, поломанным, выпотрошенным и собранным заново. От «старого» Олега в нем осталась лишь оболочка и та любовь, которая была направлена на Сергея. Волков же корил себя за слабость, за то, что вместо необходимой Сергею поддержки привносит в его жизнь новые проблемы. Замалчивание лишь все усугубляло.       Сергей, думая, что Олега наверняка гнетет безвылазное нахождение в четырех стенах, решил дать себе выходной и во чтобы то ни стало вытащить Волкова в парк аттракционов. Они ведь так мечтали об этом с самого детства, много раз в подростковом возрасте сбегали по ночам из своих комнат и мчались к закрытому на ночь парку развлечений. Им было все равно, что он не работает, они смотрели на застывшие гигантские аттракционы и воображали, как было бы здорово прокатиться на них с ветерком или, может, взять по трубочке мороженого и забраться на колесо обозрения, чтобы увидеть весь-весь город с высоты птичьего полета. Сережа непременно хотел бы оказаться там на рассвете, чтобы увидеть, как он считал, зарождение жизни. Волков же на это пожимал плечами и говорил, что ему все равно когда, лишь бы вместе.       И вот сейчас, вытащив Олега на улицу, Сергей как всегда шел рядом и рассказывал о том, что успел вычитать и узнать за отсутствие Волкова. Казалось, он изучил историю каждого здания и парка в Петербурге. Не сказать, что Олег до ухода на службу был разговорчивым, а теперь так и вовсе стал молчаливым, благодаря привычке, выработанной в войну: лишний раз откроешь рот, обнаружишь себя — ты труп. А Разумовский понимал все и без слов, так что говорил и говорил, а Олег был благодарен, смотрел на Сережу с бесконечной теплотой во взгляде, цепляясь за его голос, как за путеводную нить, не дающую погрузиться в самое темное, что есть в его голове.       Людей вокруг было много. Они взяли мороженое: Сергей — клубничное, Олег — шоколадное. Вокруг сновали дети, счастливые семьи, Сергей улыбался, то и дело вспоминая что-то из их детства и смеясь. Волков же прикрыл глаза и тряхнул головой, направляясь к скамье и присаживаясь на нее.       — Олег? — голос Разумовского тут же зазвучал тревожно.       — Мне здесь некомфортно, Сереж.       — Здесь?       — На открытом пространстве.       Сергей поджал губы, но не потому, что обиделся или его это задело. Он просто был огорчен, ведь хотел сделать как лучше. А состояние Олега тем временем лучше не становилось: он тихо застонал, упираясь локтями в собственные бедра и закрывая ладонями лицо.       — Олег? — Разумовский опустился на корточки перед почти сложившимся пополам Волковым, стараясь отстранить его огрубевшие руки от лица, и наткнулся на абсолютно неосознанный взгляд.       Специалистом Сергей не был, но, задав еще пару вопросов и не получив ответов, а также увидев испарину на лбу, тихо выругался. Панические атаки никогда не бывают вовремя, но в случае Волкова это было опасно и для окружающих. Его нужно было срочно куда-то увести, им нужно было вернуться домой, так что Разумовский быстро набрал номер такси, встав так, чтобы Олег не видел никого кроме него. Волков явно старался что-то сказать, хрипел, указывая на горло, а потом попросту расплакался, приблизившись лицом к животу Разумовского. Из всей сбивчивой речи Сергей смог выловить лишь «живой».       Вскоре он составил для себя несколько правил: никаких открытых мест, никогда не подходить к Олегу со спины, не говорить с ним о службе, никаких громких внезапных звуков — Марго пришлось переместить в ноутбук после того, как она громко поприветствовала проснувшегося первым Олега, зашедшего на кухню, чтобы заварить чай. После этого случая Сергею пришлось спрятать ножи, убрав их с магнитной ленты. Любые разговоры о том, что Волкову нужна помощь специалиста, тот пресекал резко и сразу, говоря, что и с худшим справлялся сам и что вообще все в порядке. «Пройдет, Серый, дай мне время».       Лучше не становилось. На одном из приемов, куда пришел Разумовский, Олег едва не сломал руку его деловому партнеру, потому что ему показалось, что блеснувшая на рукаве запонка причудливой формы была ножом «иглой». Дальше — хуже. Волков отказывался принимать какую-либо помощь, зато всеми силами пытался защитить Сергея от видимых и невидимых врагов.       Однажды, когда они стояли возле панорамного окна и разговаривали, то Сергей заработал разбитый в кровь локоть при падении, а все потому, что Волков, увидев пролетающий слишком близко к зданию вертолет, на автомате оттолкнул того, кто был рядом, с целью спасти. Следующим инцидентом, произошедшим из-за панорамного окна, стала очередная паническая атака Олега, вызванная гремящим над городом салютом. Такого животного страха в глазах Сергей не видел еще ни разу в своей жизни, Волков был явно не в себе: прятался за диваном и кричал, закрывая голову руками и даже не слыша, как Разумовский срывает голос, пытаясь до него достучаться. Делать было нечего — панорамные окна теперь всегда были закрыты плотными жалюзи, а Сергей работал только при электрическом свете.       Олег менялся до неузнаваемости. Краем уха услышав спор Сергея с неким Бехтиевым, Олег едва не сорвался с цепи, и только неимоверными усилиями и при помощи всего своего словарного запаса Разумовскому удалось его убедить, что он в безопасности. Но с того момента Волков решил плотно взяться за Сергея и научить его защищать себя, потому что «я не всегда буду рядом, Серый». Это было просто безумием. Олег рано будил Сергея, заставлял его идти с ним в зал и там выматывал физическими нагрузками, не слыша просьб об остановке и передышке.       — Ты должен быть сильным, Сережа.       — Ты видел свое состояние? Да каждый всадит тебе нож в спину и не моргнет.       — Нельзя быть таким беспечным.       — Мир бизнеса — жестокий и кровавый.       — Возьми себя в руки, Сергей!       Сергей провожал Олега из зала, шел в душ и сидел там добрый час, тихо скуля под потоками воды. Все тело ныло, от пота щипало глаза, но душа у него болела еще сильнее. Это уже был не его Олег, а какой-то его совершенно ненормальный близнец, страдающий от мании преследования и считающий, что каждый, кто связывается с Разумовским, хочет его убить, а состояние прибрать к рукам. Волков переходил границы из раза в раз, а Сергей понимал, что не может его выставить и бросить его не может, а тем временем тренировки становились все жестче. Олег уже не сдерживал себя, нападал на Разумовского в полную силу, загоняя его в угол своими ударами и останавливаясь лишь тогда, когда Сергей громко кричал его имя и пытался дать сдачи. Теперь он не спешил идти в постель вместе с Олегом, а дожидался, когда в спальне погаснет свет, выжидал еще какое-то время, а потом тихо пробирался в глухую темноту, ложась на свою сторону на самый край. Он все еще любил его, но страх был гораздо сильнее.       Днем, когда в Сергее окончательно что-то хрустнуло, сломалось и полетело ошметками вниз, стал день, когда Олег во время тренировки, выслушивая очередные возмущения Разумовского, что он так больше не может, резко выхватил непонятно откуда взявшийся пистолет и выстрелил. Пуля пробила стену в нескольких сантиметрах от головы Сергея. Все, что он помнил, это как Олег подошел к нему, замершему и уже убитому морально, навис сверху, ласково улыбаясь и касаясь горячей ладонью влажной от слез щеки.       «Я меткий стрелок, Сережа, как и другие. Но другие будут целиться в тебя, а не в стену».

***

      Олег сидел дома один, волнуясь и держа в руках два телефона: один свой, а другой — Разумовского. Сергей просто ушел из дома, но при этом не взял с собой ничего. Все его вещи были на месте, ноутбук был включен, а Марго отвечала на любые вопросы, кроме местонахождения Разумовского. Волков успел себя извести, обошел все здание, заглянул в каждый кабинет, имея доступ, проверил камеры и… ничего. Виртуальная помощница посоветовала подождать, а через сутки начать обзванивать полицейские участки, больницы и морги. О последнем Волкову думать не хотелось. Он весь извел себя к тому моменту, как услышал по коридору шаги.       — Серый! — Олег подорвался с места, сделал несколько шагов и остановился, глядя на одетого в какой-то непонятный костюм Сергея, — Сереж… что это? Где ты был? Почему ничего не сказал?       — Как много вопросов, волчонок, и все не те, — Разумовский изогнул губы в ухмылке, блеснул ярко-желтыми глазами и одарил Олега насмешливым взглядом, подходя к панорамному окну и нажимая кнопку, заставляя жалюзи подняться, — видишь во-о-он там полыхает здание? Моя работа.       Олег смотрел во все глаза на Сергея и не узнавал его. Волков подошел ближе, пытаясь понять, может, это розыгрыш? Но Разумовский не смотрел на него, он лишь с неизвестным до этого момента Олегу выражением лица смотрел на догорающее здание и на обилие мигалок скорой и полиции, скопленных в одном месте.       — Серый, это… ты что…       — Тебе нравится, Олег? — Сергей развернулся к Волкову, провел языком по верхнему ряду зубов, цокая, и склонился к его уху, — ты ведь хотел, чтобы я мог защитить себя. Я могу.       Разумовский отстранился, отошел на пару шагов, снимая объемные перчатки и оборачиваясь через плечо, чтобы посмотреть на шокированного Олега.       — Смотри и наслаждайся. Это все твоя заслуга.