После дождя - всегда выглядывает солнце

«Умирать — это ведь не больно, да?» Этот вопрос преследовал меня, словно тень, больше месяца. Всё началось с роковой травмы лодыжки, которая не просто ограничила меня, а безжалостно вырвала из мира фигурного катания. В тот день, ослепленный предвкушением чемпионата, я не рассчитал силу, упал, и боль от удара об лёд была лишь предвестником той, что ждала меня впереди. — Травма незначительная. Скоро всё пройдёт, не волнуйтесь слишком сильно, — беспечно отмахнулся врач, обращаясь к моему тренеру. Я тогда не придал этому значения, цепляясь за каждое слово надежды. Но дни тянулись, каждый из них — как ледяная игла в сердце. Зима сменилась Весной, а проклятая нога продолжала ныть, напоминая о себе с каждой секундой. И вот, в злосчастный, проклятый апрель, прозвучали слова, эхом отдающиеся в моей памяти до сих пор: — Прости, Сонхун, но ты больше не сможешь кататься на льду. — Голос тренера дрогнул. Я видел, как блестели её глаза, как ей было искренне жаль меня. И эта жалость… она злила. Злила до дрожи, до невыносимой боли, которую я пытался заглушить, расцарапывая кожу на руках, лишь бы отвлечься от жгучего разочарования в самом себе. Все мои усилия, каждая капля пота и слёз, каждая пережитая боль и старания — всё рухнуло, рассыпалось в прах. То, что придавало мне сил, смысла, уверенности, исчезло. Я вновь погрузился в самую глубь себя, туда, где царили мрак и отчаяние. Вновь перед одноклассниками сидел не улыбающийся парень, а лишь тёмное, безликое нечто, окружающее меня непроницаемой пеленой. — Сонхун, мне очень жаль, что так всё случилось, — слышалось со всех сторон. Жаль? Вам действительно жаль? Или это единственные слова, которые вы способны произнести? Мне было отвратительно от их притворной жалости, от того, что все вокруг лишь усиливали мою ничтожность, жалея меня. В один из таких дней мои ноги, словно сами по себе, привели меня на крышу. Я очнулся только тогда, когда в лицо ударил порывистый, ледяной ветер. Холодно. Пиджак остался в классе. Впрочем, это уже не имело значения. Всё равно скоро умру. Я взялся за ржавый забор, что ограждал учеников от пропасти. Посмотрел вниз, во двор школы. Весна была в разгаре, и все мило отдыхали, смеясь, болтая, занимаясь своими беззаботными делами. Если я упаду, всем будет плевать, не так ли? Они продолжат жить, смеяться, забыв меня через пару дней. Ну, может, поплачут денёк-другой, говоря, как им жаль паренька, что спрыгнул с крыши. А потом и вовсе забудут. Одна нога уже перекинута через забор. Шаг — и всё, это будет конец. — Умереть собираешься? Голос, совсем близко, вырвал меня из оцепенения. Я резко обернулся и увидел незнакомого парня. Его волосы цвета пшена развевались на ветру, узкие, словно у лисы, глаза были пристально устремлены на меня, а в руках он держал что-то вроде маленькой баночки. Кажется, таблетки. Он невозмутимо высыпал несколько штук на ладонь и тут же проглотил, затем насмешливо взглянул на меня. Я, должно быть, выглядел до ужаса глупо: удивлённый, с ногой, закинутой через забор, на краю бездны. Он подошёл ближе, небрежно облокотился о забор, любопытно глядя вниз. — Высоко. Долго падать будешь. Хотя это только кажется, а на самом деле — бах, и всё. Но вся жизнь, будто пленка, пролетит перед глазами. Он был странный. Почему он так легко говорил об этом? Я продолжал молчать, тоже глядя вниз. И вправду высоко. — Почему хочешь умереть? — спросил этот странный парень, положив голову на руку и с неподдельным интересом глядя на меня. — В семье что-то случилось? Или с девушкой расстался? Ему и вправду было интересно, или он просто хотел разговорить меня? Но стоило признать, этот парень был очарователен. Его глаза чуть увеличились, а пухлые губы были приоткрыты в заинтересованности. Мои щеки тут же залились румянцем. И почему я думаю о том, как какой-то парень очарователен, когда стою на краю собственной жизни? Он просто хочет отвлечь меня от самоубийства. Ему ничуть не интересно узнать меня. Я, по-прежнему молча, переставил вторую ногу через край, держась только за забор и балансируя на обрыве здания. — Не мешай мне. Иди, куда шёл, — глухо сказал я. Он молча смотрел на меня, и в следующую секунду… просто ушёл. Я даже опешил на мгновение. Он правда просто ушёл? — Знаешь, я не хотел говорить этого, но ты мне понравился, поэтому скажу, — вдруг раздался его голос уже издалека. Он обернулся, его взгляд снова поймал мой. — Хочешь умереть, умри, но… только завтра. А если завтра будет тяжело, подожди ещё день, и если потом будет так же больно, то умереть никогда не поздно! Если будешь проживать так каждый день, появятся и хорошие дни. Наступит день, когда ты скажешь: «Хорошо, что я не убил себя тогда!» Он вдруг улыбнулся. И эта улыбка, пронзительная и яркая, была словно самым светлым, что случалось в моей тёмной, замерзшей душе. Сердце забилось в сто крат быстрее, неистово, пытаясь вырваться из груди. Что это со мной? Что этот парень делает? — Всегда хотел сказать фразу из своей любимой дорамы. Ну ладно. Пока! Может, ещё встретимся, если ты не решишься умереть! И он просто ушёл, оставив меня на краю, но уже не с бездной под ногами, а с целым вихрем мыслей в голове. Ветер всё отчаянно дул мне в спину, теперь уже не подталкивая к краю, а словно возвращая обратно на твёрдую землю. Сердце бешено стучало, а издалека слышался звон. Звонок на урок. Я перелез обратно. Настроение умирать отчего-то изменилось. Не знаю, из-за этого парня или нет, но его слова будто дали мне… надежду? Надежду на то, что вновь всё станет хорошо. Ладно. Смерть пока откладывается на лучшие времена, а сейчас лучше пойти на урок. Я сам от себя удивился. Сонхун, ты только что чуть не умер и просто так пойдёшь на урок? Я решил, что прогуляю. Пока все сидели за партами, я обнимал сам себя, удерживая остатки тепла, пока сильный ветер выл мне в уши на крыше. На перемене я быстренько забежал в класс, пока никого нет, и ушёл домой. От мамы за прогул я, конечно, знатно получил, и меня посадили под домашний арест. Но на следующий день я заболел. Это не удивительно: в тот день я просидел на крыше почти целых два часа. Но что меня больше всего удивило, так это то, что на пороге моей комнаты стоял тот самый паренёк, который был со мной на крыше. Его глаза с неким собственническим интересом сканировали мою комнату, он бегал туда-сюда, как попрыгунчик, радостно что-то галдел и постоянно трогал мои вещи, особенно связанные с фигурным катанием: награды, медали и фотографии. — Ого, так ты фигурист! Круто, я тоже когда-то хотел научиться кататься, но постоянно падал. Один раз я так смачно грохнулся, что разбил нос, и лёд был замазан моей кровью. Было красиво, конечно, но больно, — он всё говорил и говорил, отчего моя больная голова ещё больше заболела. — Ты откуда тут взялся вообще? Как узнал мой адрес? — пробормотал я в нос, ещё сильнее закутываясь в одеяло. — Как же не узнать. Ты ведь очень популярный парень. У меня есть свои источники, — тогда я даже не догадывался об этом, но вскоре узнал точную причину. Он наклонился ближе, его глаза стали серьёзнее. — Всё же ты послушал тот мой совет. Позволь узнать, почему ты хотел умереть? Его лицо было слишком милым, слишком искренним, чтобы я промолчал. И, бурча себе под нос, я рассказал ему всё. До сих пор не знаю, что было причиной такой моей разговорчивости. То ли этот парень сильно повлиял на меня своей солнечной энергией, то ли недостаток долгого, настоящего общения. В тот вечер я узнал, как его зовут — Ким Сону. Он был на год младше меня и учился на класс ниже. С того дня я даже сам не заметил, как мы сдружились. Сону был оптимистичным, добрым и отзывчивым парнем, любящим мятный шоколад. Он всегда помогал другим и поднимал настроение в классе, за что буквально все его обожали. Я иногда даже завидовал ему. Мы с ним были совершенно разные. Он подобен солнцу, его улыбка освещала каждый день, даже в самый дождливый; я же, напротив, был постоянно мрачен и не улыбчив. Он любил сладости и мятное мороженое, а я просто не переносил сладкое. — Ты должен попробовать это! Оно правда очень вкусное! — Сону пытался засунуть в меня ложку с мятным мороженым, которое я на дух не переносил. Его глаза горели азартом. — Не буду я это, адское варево, есть никогда в своей жизни! — кричал я, уворачиваясь от друга. Мы сидели на той самой крыше, где познакомились. Это место стало значимым в нашей жизни, нашим маленьким секретным уголком. — Тогда я обижусь и больше не буду с тобой дружить, — Сону нарочито надул губы, запихнул ложку в рот и отвернулся. Он и вправду был очень обидчивым, и я всегда шёл на его уступки. Прямо как и сейчас. Тяжело вздохнув, я вынул ложку из его рта, набрал побольше мороженого и запихнул себе в рот. Вкус мяты тут же ворвался в него, смешиваясь с кусочками шоколада. Вкус был необычным. Это и вправду было похоже на зубную пасту, но всё же… было вкусно! — Доволен? Теперь ты не обижаешься? Только сейчас я взглянул на Сону и впервые увидел его таким. Его щеки были краснее помидора, а глаза, широко распахнутые, направлены на меня. Он неловко перебирал пальцами. Что это с ним?.. — Я-я пойду, наверное… Вспомнил, что забыл кое-что в классе! Увидимся после уроков! — Его голос дрожал, и он тут же убежал. Я в недоумении остался сидеть. И только сейчас в голове закрутилось: «Это был… косвенный поцелуй?» После того случая Сону почему-то избегал меня. Когда мы встречались взглядами, он тут же отводил его, густо краснея. Никогда не видел его таким. Его смущение было таким искренним, что меня это одновременно забавляло и заставляло сердце сжиматься от чего-то нового, непонятного. Несмотря на то, что мы были разными, нас объединяло одно, о чём я тогда ещё не знал. Мы оба хотели умереть. Узнал я об этом тогда, когда после школы услышал подозрительные голоса и знакомый голос Сону. — Ты хочешь, чтобы все знали о том, что ты конченый педик? Либо ты приносишь деньги, либо все в школе узнают об этом, тебе ясно? Голос был сухим, как песок, и таким отвратительным, что я тут же вмешался. Громила, выше Сону на голову, склонялся над ним, а тот чуть ли не дрожал. Его взгляд тут же встретился с моим, умоляя меня не вмешиваться. Я послушался, но как же чесались кулаки врезать этому отродью! Я не знал точно, о чём они говорили, но когда тот громила ушёл, Сону тут же упал на колени, судорожно ища что-то в рюкзаке. Я подошёл поближе, помогая. Он достал ту самую баночку таблеток и тут же проглотил несколько. Он дрожал, и я не мог не обнять его сейчас. Прижимая к себе этого ребёнка, моё сердце ужасно билось в груди. Он же такой нежный, невинный, зачем кому-то пугать его? Сону попросил проводить его домой, на что я только кивнул. Мы молчали всю дорогу, до того момента как зашли в комнату Сону. Он тут же лёг в кровать и сжался в комок, я же сел рядом на стул. — Рассказывай, — говорю я твёрдым, но полным беспокойства тоном. Друг долго молчал, обдумывая, рассказывать мне или нет. Каждый миг его колебаний казался вечностью, я чувствовал, как его маленькое тело дрожит под одеялом. — Дело в том, что я… гей. Сону замолчал, внимательно, с затаённой надеждой и страхом, смотря на меня. Я был удивлён, да, но не показал ему этого. Прежний я, наверное, скривился бы от этого, отстранился, возможно, перестал бы общаться. Но сейчас… сейчас было совершенно иначе. Сону нравился мне. Он был единственным человеком, который прорвался сквозь мою броню, и я чувствовал, что полностью поддержу его выбор. Он был моим единственным другом, и я не хотел терять его, не хотел, чтобы ему было больно. В порыве каких-то новых, бушующих чувств, я сел прямо перед ним на кровать и крепко обнял. Сону ответил тем же, его объятия были отчаянными, а тихие всхлипы чуть стихли. — Я не осуждаю тебя, — шепчу я куда-то ему в плечо, ощущая тепло его кожи сквозь ткань. — Это твой выбор. Ты не должен бояться этого. Он отодвинулся, боясь смотреть мне в глаза, и поднял рукава своей кофты. Мои глаза расширились в ужасе. На мягкой, нежной коже его запястий виднелись многочисленные шрамы — бледные линии, рассказывающие безмолвную историю боли. — Я тоже хотел умереть. Из-за того, что я родился таким, — его голос был сломлен, едва слышен. — Мне было противно от самого себя. Я осторожно прикоснулся к его запястьям, проводя пальцами по шрамам. Его кожа и вправду была мягкая, как шёлк, несмотря на следы боли. Вдруг появилось нестерпимое желание прикоснуться губами к этим местам, в попытке излечить невидимые раны его души. — По правде говоря, тогда на крыше, я тоже хотел спрыгнуть, но увидев тебя, почему-то передумал, — продолжил Сону, поднимая на меня свои заплаканные глаза. — Я вдруг посмотрел на себя в тот момент, и перед глазами пронеслась вся моя жизнь. Я знал тебя уже давно. Парень, что так популярен, великолепный фигурист, который потерял свою мечту. Все вокруг жалели тебя, но я понимал, каково это. Я чувствовал твою боль, потому что переживал нечто подобное, поэтому просто дал совет, который сам бы хотел услышать. — Спасибо… — шепчу я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Спасибо, что сказал те слова тогда. Если бы не ты, я не встретил бы такого хорошего друга. Его слёзы тут же хлынули по такому милому и красивому лицу, и мне хотелось их стереть. Что я и сделал. Прикасаясь к мягкой коже его чуть пухлых щёк, моё сердце взрывалось мелким фейерверком, каждый импульс которого отдавался в кончиках пальцев. — Спасибо, что принял меня таким, какой я есть, Сонхун, — он мягко обнял меня, положив голову на моё плечо. Его дыхание щекотало шею, и кожа покрылась мелкими мурашками, отзываясь на его близость. Мы тогда весь вечер просидели так в обнимку, в тишине, нарушаемой лишь шорохом ветра за окном и нашими сбивчивыми дыханиями, пока родители Сону не пришли домой. Он предложил мне остаться на ночёвку, но я отказался, в глубине души понимая, что если останусь, то ночью точно сорвусь. Сорвусь с этой тонкой грани, отделяющей дружбу от чего-то большего. Я понимал, что мне начинает нравиться Сону. И это чувство не давало мне покоя, оно жгло изнутри. Лёжа на своей кровати и смотря в потолок, перед глазами тут же возникало заплаканное, но такое родное лицо Сону и его милая, робкая улыбка. Я улыбался в ответ пустоте, но тут же мотал головой. Нет, нельзя, нельзя влюбляться в Сону. Не хочу делать ему больно. Я боялся этой новой, хрупкой связи, боялся своей собственной уязвимости. В один день Сону попросил меня об одной услуге. — Сонхун, научи меня кататься на коньках! Прошу! Как устоять перед таким Сону? Когда он умоляюще, как щеночек, смотрит на меня, выпятив губы, его глаза искрятся надеждой. Я согласился, и после школы мы тут же пошли на каток. На удивление, людей тут было немного, что оказалось даже плюсом. Не хотелось, чтобы люди узнали меня, бывшего фигуриста, который теперь не мог кататься так, как прежде. Одевая коньки, в глубине души вдруг зацарапали кошки. То знакомое чувство, будто вновь вернулось, в горле тут же образовался комок. Это был мой мир, который я потерял. — Сонхун? Ты в порядке? — Сону обеспокоенно смотрел на меня, его рука легла на моё плечо, тонкая и тёплая. — Д-да, всё хорошо, не волнуйся, — прокашлялся я, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания. — Ты совсем не умеешь кататься? — Стоять могу, но также могу и упасть, — он виновато улыбнулся, и его улыбка мгновенно рассеяла часть моей мрачности. — Ладно, тогда держи меня за руку, я поведу тебя, — я протянул ему руку, и его щеки тут же покраснели. Но он мягко, с полным доверием, взялся за мою ладонь. Мы ступили на лёд. Давно я не испытывал это чувство. Сделал шаг. Сердце вдруг забилось быстрее, но теперь это был не страх, а что-то похожее на предвкушение. Я вновь вспомнил все те времена, когда проводил на катке. Мои глаза будто заблистали, что не укрылось от Сону, он широко улыбнулся. — Сонхун, а покажи, как ты умеешь кататься! — его голос звенел от восторга. Я сомневался. Получится ли после стольких месяцев? Смогу ли я? — Давай, я верю в тебя! — Сону показал мне кулачки, отпустив мою руку и чуть не упав, но я подхватил его за талию, прижимая к себе. Он вновь покраснел, и я почувствовал, как приятно его смущать, отчего сам ухмыльнулся. Довёз его до бортиков и сам решил показать то, что умею. Выполнив несколько самых лёгких трюков, не напрягая ногу, я услышал хлопанье в ладоши. Сону, заворожённо наблюдавший за мной, радостно хлопал, его глаза сияли. — Ваааа, это так круто, Сонхун! Ты и вправду прирождённый фигурист! Улыбка тут же пропала с моего лица. Грусть снова накатила на меня, тяжёлой волной. Сону заметил моё настроение и тут же осёкся, его радость сменилась тревогой. — Я хотел сказать, что тоже хочу научиться. Пожалуйста, научи меня! Научи! Он щебетал и щебетал, пытаясь исправить свою ошибку, пока я не взял его за руки и не притянул к себе. Он замолчал, внимательно смотря мне в глаза, его дыхание участилось. — Держись крепче, Ким Сону, — прошептал я, и положил его руки на свои плечи, а свои на его талию, крепко сжимая, на что он только ойкнул, прижимаясь ближе. И мы начали кружить по льду. Не знаю, сколько прошло времени, час или может быть два, людей становилось всё меньше и меньше, пока мы не остались совсем одни. Но мы весело смеялись и разговаривали о всякой ерунде, что придёт в голову. Сону уже научился сам ездить, но всё равно катался неуверенно, опираясь на мои руки. — Может, в догонялки? Ты будешь Джерри, а я Том, — засмеялся я, когда Сону надул свои щеки, его губы стали ещё пухлее. — Так нечестно, ты сразу меня догонишь, потому что я еду как медведь на коньках. — Ты и вправду мишка, — засмеялся я, уже убегая от возмущённого Сону. Дразнить его всегда было моим любимым занятием, его реакции были бесценны. Я уехал от него уже на довольно большое расстояние, пока не заметил, как он судорожно дышит, опираясь на колени. Отчего-то стало волнительно, и я тут же приблизился к нему. — Сону! С тобой всё в порядке, что случилось? — я обеспокоенно осматривал его, как тут же почувствовал крепкий захват рук на талии. — Попался! — засмеялся Сону, прижимаясь к моему плечу, отчего его глаза превратились в узкую, довольную щёлочку. — Так нечестно! — возмущался я, в то же время смущаясь от того, как крепко он обнял меня. Я совершенно не заметил, как нога Сону в одно мгновение соскользнула, и мы вдвоём повалились на твёрдый лёд, больно ударившись. — Ай! Ты в порядке, Сону? Я лежал на спине, крепко прижимая к себе Сону, который оказался сверху. Тот кивнул, отпуская меня и смотря на меня сверху вниз. Отчего-то стало невероятно неловко. Он смотрел на меня не моргая, его лисьи глаза были полны какой-то решимости, а я на него, затаив дыхание. И это молчание длилось бы вечно, если бы не Сону. — Я, возможно, сильно пожалею об этом, но это такой шанс, что упустить его невозможно, — его голос был тихим, почти неразличимым. И после этих слов я чувствую тёплое, мягкое прикосновение губ к моей щеке. Сону, красный как рак, смотрел на меня, ожидая реакции. А я… что я мог сделать? Я, в порыве чувств, которые так отчаянно прогонял, которые пытался запереть глубоко внутри, прикоснулся к его губам в невинном, робком поцелуе. Кто бы знал, что когда-то я буду целовать парня, лежа на холодном льду, в полупустом катке. Сону почему-то не отвечал на поцелуй, и я, уже расценивая это как отказ, хотел отпрянуть, как тут же ощутил тепло его языка, вторгавшегося в мой рот, и прикосновение его холодных рук на моей горячей шее. Сердце ещё больше ускорило свой темп, чуть ли не вырываясь из груди. Мы целовались так отчаянно и жадно, словно пытались наверстать всё упущенное, весь страх, всю боль, всё одиночество. Не хотелось, чтобы кто-то увидел нас. Хотя, сейчас мне совершенно всё равно на это. Это время лишь для нас. Для наших сплетённых в одно сердцах и душ, которые могли умереть в один день, но нашли друг в друге спасение. — Я люблю тебя, Ким Сону, — шепчу я, отстранившись лишь на мгновение, чтобы поймать его взгляд. Он лишь ещё больше краснеет и смущённо смеётся, утыкаясь в мою шею, позже оставляя там нежный, почти невесомый поцелуй. — Я тоже тебя люблю, Пак Сонхун. В тот день мы наконец стали счастливее. Два парня, что хотели умереть, вдруг нашли смысл жизни друг в друге. И если кто-то из них вдруг умрёт, другой несомненно последует за ним. Вот такая наша счастливая и в то же время несчастная судьба, сплетённая из боли и надежды. Кто же знал, что так и будет, и в один день я просто потеряю тебя, Сону? Ведь ты до последнего не сказал мне, что ты умираешь. И сейчас, стоя на крыше, я вновь задаю себе вопрос, который когда-то звучал по-другому, но теперь приобрел новый, горький смысл: «Умирать — это ведь не больно, да?»