Чуть меньше, чем человек

Дазай Осаму чертов предатель. Чуя глотает это удивительно легко. Настолько, что это кажется обидным. Он пьян безбожно и смотрит, как потолок перед глазами, расчерченный цветными кругами куда-то плывет. Бутылка вина стоит рядом початая, чудом не разбитая об стену, пыльная, со следами пальцев. Красное сухое плещется на уровне пожелтевшей этикетки. Чуя поворачивает голову и смотрит в зеленую мутность так, словно в ней скрывается ключ ко всему, о чем ему так не хочется думать. Его мутит, а щеки горят, покрасневшие от безбожного, почти мазохисткого неумения пить. Чуя хранил эту бутылку на особый случай. Особый случай наступает, но почему-то на горло. Чуя празднует. Ему нравится так думать. Чуя хочет разозлиться, как злился всегда. А ещё хочет, чтобы горло ободрал крик, чтобы в его кабинете не осталось ни единого целого стула, стола, дивана, окна, всего. Ему не нравится скорбеть, ему не нравится жалеть себя, ему не нравится то, что блядский Дазай Осаму вырвал из него кусок мяса, попрощался и хлопнул дверью, оставив истекать кровью в глухом одиночестве. Попрощался! Посмотрел в глаза, точно все что было до этого между ними, можно было назвать нормальным. Он так и сказал, как будто посмеялся в лицо, что хотел бы хоть раз. По-нормальному. Сжал ладонь, по привычке двумя пальцами скользнул под перчатку, вычерчивая одному ему известную траекторию, от которой волоски в Чуи на затылке вставали дыбом неизбежно. Отпустил. А Чуя не отпустил. Хотя хотел бы, видит бог, больше всего на свете. Ненавидеть Дазая лучше, чем все что угодно с Дазаем по-нормальному. Сукин сын. Чуя глотает вино лёжа и давится неизбежно, кашляет, пачкает рубашку. Терпкая краснота пропитывает свежую хлопковую белизну. Чуе хочется, чтоб это была кровь из сбитых костяшек. Об стену или блядское кареглазое самодовольство. Чуя вдруг думает, что Дазаю быстро надоест. Вся эта игра в героя. Это обещание. Это идиотическое, на грани навязчивой, ушедшей далеко от здравого смысла «я должен». Должен. Придурок. Конченый кретин, никогда не думающий ни о чем, кроме собственного патетического стремления распробовать жизнь. Кому ты что должен?! Чуя смотрит, как закатная рыжина сочится сквозь стекло и слизывает с пола капли вина. Он прячет лицо в сгибе локтя. Должно быть, он просто ревнует к трупу. Какая глупость. С Дазаем Осаму не просто и просто быть не должно. Просто — скучно, неправильно и не про них двоих. Чуя никогда не давал определение их отношениям, никогда не спрашивал об этом и никогда не рискнул бы, чтобы сохранить для себя остатки рассудка. Они трахались, как дрались, а дрались, как ненормальные. Чуя возненавидел его сразу кристально искренне, а Дазай умело подыгрывал, сокращал расстояние, смеялся, идиотски шутил, любил, когда Чуя в жарком потном мареве их совместных ночей зубами вгрызался в плечо, в выступающую лопатку, в загривок. Дазай стонал тихо, но протяжно и сладко, прогибался в спине и податливо притирался бедрами. Почти выпрашивал. Заигрывал. Был живее всех живых или делал вид. Умело. Чуя обманывался, вёлся мальчишески, ловил каждый вздох, хоть и знал наверняка, что жизнь, которую он так искал внутри Дазая — хитровыебанный яд. Яд сдавливает глотку и приковывает на цепь. Чуя знает, что под грубостью пропитанных мерзостью медицинского запаха обвивающих его тело бинтов ничего. Внутри Дазая — ничего, прогнившее до космической пустоты, от которой, подсказывает инстинкт, нужно бежать без оглядки. Но Чуя рискует остаться, чувствует сквозь сон, как пальцы перебирают влажные пряди на его макушке, слышит, как под выступающими ребрами под ухом пустота грохочет ровным ритмом, почти как живая. Чуя в эти секунды человек чуть больше, чем когда-либо. Наутро Дазай уходит всегда без исключений. На столе остается пустая чашка с темными кругами от кофе. Дазай никогда не моет их после себя, а Чуя бесится. И не моет тоже, если честно, потому что мыть посуду и все эти бытовые мелочи ненавидит не меньше. Они похожи как черный на белый. До невозможности в мелочах, оставаясь абсолютно разными в масштабах вселенной. Балансировать на грани приятно, опасно и заводит. Чуя наивно, как ребенок, хочет, чтобы так было всегда. И снова обманывается. Чуе в эту секунду больно, как давно уже не было. Но он не признается. Только смотрит, смотрит, смотрит. Дазай предал Портовую Мафию — полбеды, если подумать, какой занозой он был абсолютно для всех в своей отвратительной клоунской манере жить, не хотеть жить и отравлять жизнь другим. Дазай предал самого Чую, рухнул абсолютно на самое дно его личного озера Коцит и вмерз в лёд по рукам и ногам. Чуя никогда не простит его, как не простил еще ни одно в своей жизни предательство. И это действительно проблема. — Ты совсем кретин? — вопрос риторический. Оба знают, что кретин Дазай Осаму совсем и бесповоротно. Чуя стоит напротив него в трех шагах, но не рискует подходить ближе. Впервые боится, что если пальцами вцепится в перевязанную глотку, не отпустит до тех пор, пока не перестанет хрипеть. — В смысле ты… Кретин! Если это одна из твоих идиотских шуток, я… — Это не шутка, Чуя-кун, — Дазаю серьезность абсолютно не к лицу. Чуя давно понял. Она не пугает абсолютно, как пугает всех остальных, но нагоняет тоску, такую тяжелую, что дышать становится трудно. Дазаю к лицу улыбаться так, как он улыбался, хотелось думать, только самому Чуе. В моменты, когда они оба понимали — вот она, жизнь, струящаяся между неловкими тычками плечом в плечо, первыми слюнявыми поцелуями, спорами, драками, смехом, во всей своей отвратительной красе. — Я ухожу. Чуя думает, что лучше бы Дазай ничего не сказал, ушел бы молча, написал бы дурацкую записку или сообщение на автоответчике, как он умеет, обернув всю неизбежность происходящего в отвратительный фарс. Дазай умел это, как никто другой. — Почему? — Чуя спрашивает и сжимает кулаки, короткие ногти впиваются в ладони до того больно, что глаза начинает щипать. Чуя смаргивает осознание, что шуткой все это не было с самого начала. Дазай молчит. Он пришел попрощаться, а не объяснять причины, выяснять отношения или все, что принято между двумя людьми в случае расставания. Чуя бесятся до того, что на зубах, крепко сжатых, скрипят крошки эмали, и хочет его ударить. И даже замахивается слепо, злобно, широко, почти наугад. Дазай уклоняется и смеется, как будто ничего не случилось. Как будто утром он оставит кружку с кругами от кофе, а вечером завалит телефон сообщениями о новом, вычитанном способе суицида, который никогда не испробует. — Я опять тебя просчитал, коротышка, пора придумать что-нибудь новенькое, — он удивительно легко говорит об этом, переступает с пятки на носок и даже не пытается уклониться от следующего удара, точно чувствует, что это именно то, что Чуе сейчас нужно. Ударить его. ненавидеть его. Он закрывает глаза и втягивает носом воздух. В складках рубашки запах Дазая Осаму почти выветрился, но все еще щекочет ноздри страшно знакомой медицинской мерзостью и космической пылью. Он ушел несколько часов назад, запятнав кожу интимной важностью важностью прикосновения, почти настоящей жалостливостью взгляда, жестокостью своего существования. Чуя, щелкая в темноте зажигалкой, думает, что, разозлись он всерьез, избей Дазая до кровавых соплей, все было бы куда проще теперь. В глотке не скреблось бы несказанное, но рвущееся сквозь зубы в редкие моменты, кажется, счастья, путаясь с обидным осознанием собственной горделивой нерешительности. — Чертов Дазай, — Чуя ругается в потолок и кашляет. Вообще-то он не курит, почти нет, делая исключения для моментов, когда от отчаяния в висках шумит кровь. Дазай Осаму делает исключение правилом. В Йокогаме темнеет. Вина в бутылке остаётся на самом дне. Чуя стоит на ногах некрепко и думает, что вообще-то справится сам. Он хороший боец и все эти хитроумные стратегии, которые придумывал Дазай, сможет повторить или придумать даже лучше, чтобы портовая мафия процветала и дальше вместе с довольной улыбкой на лице Мори Огая, и вопрос кажется, закрытым, но Чуе ужасно тоскливо. Так, что выть хочется от пустоты. Так, что когда утром он обнаруживает, что Дазай закинул в его машину взрывчатку, хочется не выть, а смеяться. И Чуя смеется до тех пор, пока в горле не начинает першить. Сукин сын, думает Чуя, ненавижу тебя. — Дазай предал нас, — морда у Мори Огая небритая и скорбная, как будто в самом деле Дазай умер, как и хотел. Собрание исполнительного комитета тянется бесконечно долго в этот раз, Чуя ногтем скребет лакированную поверхность стола, слушать не хочет. Мир замыкается на Дазае Осаму с отвратительной частотой, и упоминание его имени вдруг отдается мерзким приступом тошноты, как, впрочем, и долгое муторное обсуждение способов его уничтожения, ни один из которых никогда не будет использован. Чуя знает это не хуже, чем Мори, взгляд которого он на себе ловит. В нем сомнение, которое Огай прикрыть даже не пытается, внутри у Чуи все скручивает ядреным коктейлем злости и тревоги. Он больше не сможет использовать порчу, не сможет еще много всего, что вчера ночью самовольно взвалил на себя с неоспоримой самоуверенностью, не сможет заменить Дазая ни для Мори, ни для мафии. И желание выть усиливается десятикратно. Чуя справляется без двойного черного просто блестяще. Это и дураку понятно было с самого начала. Хитроумные стратегии имени Дазая Осаму — полдела, это Мори ему говорит после каждого удачного задания, а Чуя верит, кивает, выискивает в глазах босса и находит без труда подтверждение собственной полезности, необходимости, значимости. Ну внутри у Чуи дыра с рваным краем, кровоточит и с каждым днём без немытых чашек с темными кругами от кофе на столе все шире и шире. Чуя в эти секунды человек чуть меньше, чем когда-либо.