The Confrontation

      Он отодвинул от неё своё лицо так, чтобы суметь взглянуть в глаза, полные непонимания и даже страха. Очень внимательно вгляделся в них, даже, кажется, опустился к губам… — Впрочем, узнавать это если и стоит, то последовательно и спокойно. Не всё же сразу.       А потом вдруг отпрянул. Выпрямился и, как ни в чём не бывало, поправил изрисованный узорами кафтан.       Хюррем, что была не в силах оторвать от него глаз, тяжело дышала и пыталась прийти в себя. Её вдруг поразила мысль: паша вертит их положением и ей самой точно куклой, а она ничего не может с этим поделать. Хасеки это весьма разозлило, и она попыталась вскрикнуть: — Что за игру вы ведёте, паша?!       Его брови невинно взлетели до лба: — О чём это Вы, госпожа? — Вы… Вы итак пригласили меня к себе в отсутствие повелителя, да ещё и приближаетесь ко мне так… так близко… — Не думаю, что рассказы Ваши это то, о чём можно будет поведать Повелителю. А всё, что поведать ему нельзя — вовсе не игра.       Истинность его слов взбесила её ещё больше. Что она скажет повелителю? «Великий Визирь пригласил меня на ужин, и я согласилась, а потом он приблизился ко мне и впился в меня страшными глазами!»? Поверит ли ей султан, тем более сейчас, когда его атакуют неконтролируемые перепады настроения? Все эти мысли, мысли о том, что он понервировал её и опять вышел чистым из воды, дали ей сил для того, чтобы вскочить и вылететь прочь из дворца, минуя совершенно спокойного визиря. — Карету! — разгневанно выдала она, мчась по дорожке, ведущей к выходу из дворца Ибрагима и Хатидже-Султан. — Но госпожа… — завёл было один из слуг, однако хасеки редко вскинула руку и ещё резче крикнула, не удостоив его взглядом: — Карету!       Уже будучи внутри она поняла, что такой её жест вполне мог усугубить итак не завидное положение. Но эмоции её так кипели, что ничто не могло её остановить.

***

— Разумеется, всем надо отдохнуть перед дорогой. Она будет дальней.       Махидевран улыбнулась Хатидже, склонила голову на пару секунд в ответ сестре султана и проследила глазами за тем, как та, взяв детей под руки, вышла. Затем она обратила глаза к Шах-Хубан и её дочери. Проделала с ними те же процедуры. Султан давным-давно отдыхал, потому в покоях теперь осталась лишь его единственная дочь.       Махидевран давно её не видела до приезда в Манису и не могла заметить, когда та успела расцвести и стать чуть ли не краше своей матери, чью красоты славили все, что хоть однажды видели её. А, судя по диалогам, Михримах унаследовала ещё и сообразительность, особую предосторожность. Видимо, Хюррем знала, как воспитывать своих приспешников. Неудивительно.       И что-то необычное, странное было в поведении Михримах. Иногда Махидевран замечала, как дочь султана охватывала внезапная радость, будто бы ей сообщали счастливую новость. И, будто бы сама заметив свои яркие эмоции, она пыталась успокоиться и их скрыть; а потом могла и вовсе куда-то пропасть. Когда Махидевран задумывалась об этом, тут же происходило что-то, что заставляло её отвлечься и обо всём позабыть. Но сейчас, заметив некую грусть девушки, мать Мустафы вновь обратила свои мысли к тем воспоминаниям. — Что так расстроило тебя, Михримах? — поинтересовалась женщина, ещё не считавшая несмотря ни на что дочь Хюррем своим врагом и действительно несколько озабоченная её состоянием.       Ответ вернул её с небес на землю: — Не знаю, когда теперь увижу Мустафу и его дочь. Это меня и печалит. Спасибо, госпожа.       Вид девушки соответствовал словам, но что-то подсказывало Махидевран, что она говорит не всю правду. Попробовать добиться истины не вышло: Михримах, поклонившись, покинула покои.       Разумеется, слова луноликой госпожи правдой были, но они составляли не всю её часть. Она, окутанная мыслями о скорой разлуке, шагала по каменному коридору вперёд и не заметила человека перед собой. — Вы так с ног меня собьёте, госпожа.       Голос Ташлыджалы бросил её в холод и заставил резко вскинуть голову. Она перепугалась, точно он прижал её к себе у всех на глазах, и тут же огляделась, однако никого, помимо стражников и своего сопровождения, в коридоре не нашла. Не успела она что-либо предпринять, как он наклонился к её уху: — Мы совсем скоро увидимся, обещаю.       Эти слова вызвали у юной госпожи улыбку, но она тут же нахмурилась: — Ты что, нас же увидят! — Даже это не заставит меня отказаться от того, чтобы вновь увидеть тебя.       Он отстранился, посерьёзнел и покорно склонил голову: — Удачной дороги и скорого возвращения домой, госпожа. Аллах да не оставит Вас в пути.       Теперь уже она совсем не могла сохранять лицо и не сдержала радость, кивнув в ответ на жест приближённого шехзаде.       Тогда она ещё не знала, что у сцены, развернувшейся в коридоре, всё-таки есть лишние глаза, чей обладатель — совсем не тот, кому стоило бы всё это видеть. Совсем скоро человек тот сверкнёт коварной улыбкой и, довольный увиденным, бросится в свои покои. Дальняя дорога, что он проделает, развяжет его язык, и он всё расскажет своей матери, чьё лицо сперва погрязнет в потрясении, а потом зажжётся какой-то мыслью. Они вернутся во дворец, где правда, хранимая матерью и дочерью, застанет врасплох рыжеволосую управительницу гарема. — Я многого могла ожидать, Хюррем, — произнесёт Шах-Хубан Султан, глядя на хасеки, с обычной своей приветливостью ожидавшую объяснения причины прихода сестры султана, — но то, что я узнала, пребывая в Манисе, меня, мягко говоря, изумило…