Такой, как все

Мой друг был обычный малый, такой, как все: курил красный Marlboro и не читал Шекспира, не плавал с акулами, не искатал полмира, мой друг пил Budweiser, ходил по средам в бассейн; о нем говорили: хороший сын, брат, сосед, а он возвращался с работы и молча просил: спаси, Господи, дай мне сил. Слышишь, Господи? Дай мне сил пережить эту зиму, как-нибудь дотянуть до весны, не свихнуться, не спиться, не известись в ничто. Господи, не откладывай на потом. Или я много прошу? Или всё – не о том? Мой друг говорил мне, что Он, мол, его не слышит, но Он ведь на то Всевышний, чтобы не слышать. Такие Его дела. Мой друг говорил мне: "Чего бы ты ни желал, отпусти и забудь. Мечты – это просто хлам, я мечтал стать поэтом, а стал – сломавшийся циферблат, у которого стрелка застыла на тридцати и больше не хочет, совсем не хочет вообще никуда идти". Потом он закуривал сразу две, угощал сигаретой, тоскливо смотрел на дверь и вздыхал: вот бы выйти за хлебом и не вернуться больше, уехать в другую страну, скажем, Францию или Польшу, сменить имя, фамилию, номер, поселиться в уютном доме под самой крышей, и тогда, может, Он услышит. Пускай услышит. Мой друг говорил так и допивал стакан. Однажды он мне позвонил. Был безбожно пьян и шептал через трубку, что всё наконец решил: что уходит искать царство Ши, Остров яблонь, Вальгаллу и Авалон, что напишет о том, куда его занесло, обязательно в рифму. Пришлёт мне открыткой, чтоб не скучать. А может, когда-то заглянет ко мне на чай. Мой отчаянный друг, такой же, как я. Как все. Я представляю, как он теперь пьёт абсент, как где-то в Париже идёт по следам Рембо. И пишет он так, что теперь его слышит Бог. И я говорю (всем, кто вышел искать тропу), и я говорю ему: пусть будет лёгок путь.