Ненадолго неправильный

«Беззаботная молодость в силах оправдать любую ерунду, способную сотвориться по твоей вине». Подобного рода мысли посещают голову Джиро ещё в самый первый раз, когда его дрожащие пальцы под гул нехороших друзей тянутся к пакетику напротив. — Хорош мешкаться! — Но! Что он там выбирает ещё!? Это ж не на вечерок поглотать: пусть берёт все! — возмущается какой-то плечистый и весьма неприятный тип, прежде чем выглянуть из толпы и обратиться напрямую, — Эй, новичок! Слышал меня? «Любую». В маленьком зиплоке — таблетки на любой цвет, вкус и извращенскую форму. Ямада нерешительно забирает его из чужой ладони и беззвучно сглатывает, по неосторожности прикусывая язык. Напротив — парень лет двадцати пяти; он лохматит свои короткие чёрные волосы, зло поблёскивает кислотным прищуром и нетерпеливо поджимает губы. — Продано, как я понимаю? Джиро утвердительно качает головой, не ловко запуская средний и указательный пальцы в карман школьного пиджака. — Тогда десятка с тебя. Наличными. — ...Сколько? — Со слухом что-то? Японские йены: десять и три нуля. — А... — Порешительнее, чувак... — приободряющий шёпот друга из-за спины даёт Джиро возможность выдохнуть. Мятые бумажки разного цвета начинают заманчиво шелестеть в руках, а несколько серебряных монет — с отвратительным звоном падать на асфальт. Однако Джиро не спешит нагибаться из-за жалкой мелочи: довольно стыда на сегодня. Он вытягивает руку с выпрямленными купюрами перед собой, и уже почти выходящий из себя парень-дилер меняется в лице. Он небрежно берёт их боковыми сторонами пальцев, отработанно передавая громиле, стоящему от него по правое плечо. Последний, в свою очередь, начинает незамедлительно всё пересчитывать. — Было приятно иметь с тобой дело, Ямада-кун, — задумчиво смотрит Джиро в глаза как будто некто знакомый. Его внушительная комплекция и спадающие на лицо осветлённые волосы, возможно, мелькали среди классов помладше. Но Джиро не уверен. — М-м... Всё верно, — сухо улыбается темноволосый парень, сворачивая тысячу йен в трубочку и убирая её за ухо, — Что ж, надеюсь, до скорой встречи, мой знаменитый клиент. Дилерское трио покидает подворотню, напоследок оглядывая толпу за спиной среднего брата. И от этих взглядов что-то словно пережимает внутри, питая предчувствие чего-то нехорошего. Вот только счастливые лица друзей то и дело, что говорят ему: «Расслабься, ты просто себя накручиваешь!». И он, доверяясь, мирится. — А нарколыги-то взаправду пугливые и дотошные, как о них говорят. — Во-от! Я тоже это заметил. Вы вообще видели того высоченного рядом с Кураями? — А знаете... «Ненадолго» — истошно кричит в голове. — ...Чего-о? «Обещаю, что ненадолго».

***

Честно, он и знать не хочет, когда его жизнь превратилась в сливание полноценно своих и частично семейных средств на всю эту дрянь. Ичиро убил бы его, узнав, сколько денег пропадало у них буквально из-под носа из-за какой-то там его зависимости. Из-за каких-то его глупых проблем большого роста с битами и железными трубами на перевес. Из-за каких-то его мизерных долгов, которые вскоре придут не требовать, а выбивать. И ему страшно — чертовски страшно от мысли, что, ввязавшись во всё это, выйти, не затронув семью, не получится. Ведь даже если он и посмеет исчезнуть, ему придётся вернуться. Иначе братьев найдут и начнут пытать. Младшему, скорее всего, свяжут руки и выкрутят пальцы, старшему — прижгут уши или выбьют пару рёбер. Уговор есть уговор, но лишь представив подобную грязь, Джиро сдаётся, а глаза начинают постыдно блестеть: он вспоминает, как именно это сделали с ним за его первую провинность. В тот вечер Ичиро взволнованно оглядывал его, осторожно трепал по голове и ждал хоть каких-то объяснений, но так и не получил в ответ ничего, кроме молчания. И если всё это повторится, микрофон старшего, вероятно, станет тому преградой, но нелегальный аннулятор — станет большей. При таком раскладе оставление всего, как есть, или, чего хуже, побег будут равноценны предательству. Так что пусть уж лучше его избивают и унижают в компании подобных себе отбросов, чем он позволит подобному сбыться. Говоря о средствах, это даже не грязный бизнес. Он ничего не получает с жизни гниющего выблядка, которого не узнают на улицах родного района, как и ничего не покупает, однако почему-то погряз в долгах. Употребляемая дрянь навсегда усохла перед способом потехи, осталась только никудышная потребность выживать. Но Джиро не хотел так жить. Действительно не хотел. Его положение объясняется только обыкновенной слабостью, которую он не может терпеть в других. Тогда насколько же плохо терпеть её в себе? Он хотел бы жить, как раньше, не прожигая дни в беспамятстве, не беспокоясь за ссадины на лице и затекающие кровью глаза всякий раз, приходя домой. Он не поднимал их ни на кого уже долгое время, никого давно не трогал и рядом, кроме холода, ничего не ощущал. Только вечные побои, от которых ему вряд ли хоть когда-то теплело. Сейчас он хочет сбежать от себя, не оборачиваясь, не смотреть на то, как он сгибается и тонет. «Слезть с подобного дерьма будет не трудно? Кто так решил!? Самовнушение!!?» Он изначально понимал, что неспособный. Так почему же, если кто-то стопорится на безобидной дозе, ему так важно продолжать!? «Пока проблему не озвучишь — она не существует» — в очередной раз цепляется руками за железную проволоку. «Так что проще лишний раз ни о чём не думать и делать вид как ни в чём не бывало» — в очередной раз царапает ладони. «В конце концов, я ведь глупый. Ты же всегда повторяешь это, и неспроста. Так ведь, Сабуро?»

***

Кажется, Джиро уже несколько недель не заходил на кухню. — Ужин? — Да, давно мы что-то не ужинали все вместе, — Ичиро невольно почесал затылок и улыбнулся, – Поэтому я подумал собрать сегодня нас всех за одним столом. — ...А. — Ичи-нии, я помогу! — Отлично — держи! Сабуро сдерживает смешок, надменно смотря в сторону глупого брата, и, ожидая привычную реакцию, предусмотрительно убегает за старшим. Но её не следует. Джиро продолжает стоять, где и стоял, опустив голову вниз так, что волосы закрывают лицо. — Джиро, ты почему не садишься? — Извини, Нии-чан, я не голоден, — он говорит немного грубее, чем раньше, и Ичиро хмурится. — У тебя всё хорошо? — Разве ты не видишь, Ичи-нии, у него всё лучше некуда! Сейчас снова куда-то уйдёт, так торопится, что даже поесть с нами времени нет. — Сабуро. — Гх... — Да, я... в порядке. Ичиро вздыхает, и разочарование едва уловимо в его позе и выражении лица, но кто, как не Джиро, тратил уйму часов на распознавание в нём любых изменений, чтобы теперь замечать даже самые малейшие перемены в его голосе. — Ну, что ж, тогда— — Подожди... Нии-чан... Я, пожалуй, всё же присоединюсь. Он не имеет права рушить что-то, для чего они прилагали так много усилий. Он просто не может всё испортить.

***

После достаточно молчаливого приёма пищи все ещё находились на кухне. Сабуро помог отнести тарелки, а Джиро подавлял четвёртый рвотный позыв. Есть впервые за несколько дней в самом деле оказалось дерьмовой идеей. Но чтобы никого не расстраивать он испытал боль по воле собственных мыслей. Мазохист? — Эй, дурак-Джиро, долго собираешься стол разглядывать? — ... — Придурок, я с кем разговариваю!? Ичиро мыл посуду и был слишком поглощён собственными мыслями, дабы заметить, что спустя время разговор за его спиной начал звучать не столько, как обычная ссора, сколько непривычная драка. — САБУРО-О!!! ИДИ К ЧЁРТУ! — Д-д!?.. — на щеке младшего в миг загорается алый след — чёткая по контуру ладонь. Сабуро сдерживает слёзы неприятной обиды, смотря на старшего — глупого — брата в упор. — ДЖИРО!!? ТЫ ЧТО ДЕ— — Заткнись, Ичиро, — он понимает, что не отдаёт отчёт тому, что сейчас говорит, о чём явно пожалеет позже, но отходняки, увы, не просто заглушить только моральными устоями, — Сегодня я здесь не ночую. Сабуро убегает прочь из комнаты, и старший провожает его силуэт тяжёлым взглядом, пока Джиро судорожно рассматривает свою покрасневшую руку с горящими от боли пальцами. Ичиро гневно переводит на него взгляд, но тут же окутывается противоречивым волнением, встречаясь с ошарашенными глазами брата. — Д— Джиро резко хватает рюкзак и выбегает из дома. — ДЖИРО! Он никому ещё не грубил так, как людям, которые больше всего отдавали любви.

***

Какой бы поганой не была его жизнь, он не думал останавливаться. — Хочешь жить? Как жаль... Даже не знаю, чем тебе помочь, — слово за слово и гордостью Джиро уже протирают пол. Он тянет окровавленные пальцы к своим волосам, пачкая их и убирая с лица, пока его взгляд мечется от одной фигуры до следующей, буквально испепеляя злобой и ненавистью. Пытки пытками, но он всё ещё не понимал, когда успевал заслужить избиения. Ни одной провинности за последний месяц. Ни одной, после первой и последней, когда он отказался сотрудничать с поставщиками ебучей гнили. На щеках виднеются свежие ссадины, а в глазах — остатки живого блеска. Перед последними встаёт лишь мелькание тёмного и светлого — смазанная картинка, которой он рад бы не верить. Голоса, что сейчас возвышаются над ним и его никчёмностью, когда-то принадлежали его хорошим друзьям. — Можете избивать меня... сколько влезет, но я больше не пойду... на уступки... на это. — Ха-а?.. Это кто и кому ещё на уступки идёт, гадёныш!? Всё это время только и можешь, что ныть, да подводить товарищей. «Товарищей?» — Я останусь... при своём мнении. — Ты идёшь на конфликт, а не остаёшься при «своём мнении», — Джиро тянет блевать от такой отвратной пародии на свои слова, но не успевает даже сказать ничего в ответ, чувствуя очередной удар вдоль позвоночника чем-то металлическим и продолжая лежать на земле. — Ямада-кун, соглашайся. Иначе хорошим для тебя сегодня здесь ничего не кончится. — Зава... лись. Над его головой собираются свинцовые тучи, закрывающие солнце, будто последнюю надежду. Говорят, общаться с предателями намного легче, ведь ты уже знаешь, что тебя ждёт. Но ведь Джиро не знал. Он ничего не знал о людях, с которыми проводил так много времени. Глупо с его стороны, но с другой, разве просто доверять другим это есть плохо? Глаза вновь краснеют от лопнувших капилляров. Он устал бояться. Он устал убегать, поэтому решает защититься, наплевав на всё: что они сильнее, опытнее, старше. «К чёрту...» — не хватит рук, он пустит в дело зубы. Разбивая свой микрофон вдребезги о запятнанный собственной кровью асфальт, Джиро обнажает клыки. — Вы только посмотрите на него — ну что за вид... — Да он же захлёбывается в своей желчи! — Кто этот парень? Не с ним я начинал общаться. — Да-а уж... Кучка лицемерных ублюдков, в прошлом стоящая за его спиной, осмелела и больше не предпочитает молчать. Каждый из её участников — язвит, один за другим набиваясь во вражескую стаю мерзкой псиной. И ведомому справедливостью Джиро начинает всё это уже конкретно надоедать. — Ну что, как там поживает твой старший братик? — красивый, но подлый тип — ранее самый близкий друг. Джиро очень ценил его, возможно, даже уважал. Вот только сейчас все эти чувства ничего не стоят. — Я не собираюсь обсуждать с тобой его жизнь, — «Я снова повёл себя с ним, как последний мудак, и ты...» — Ты — никто, чтобы я распространялся тебе о нём, жалкий мусор. — Оу, не будет так уверен. Меня, знаешь ли, сильно ранят такие твои грубые слова, Джиро-чан, — он подходит, хватая Джиро за перетянутые шнуром запястья и сжимает их с такой силой, что, кажется, сейчас раздробит кости. Даже после всего, что им выдалось пройти вместе, Джиро думает о том, что больше никогда не хотел бы видеть его лица. — В этой жизни связи без выгоды для меня бесполезны. И сейчас всё это происходит с тобой только из-за того, что тебя, глупого мальчишку, легко взять на слабо, — напускная вежливость — самое обманчивое качество. Видимо, от того-то вечно приветливое лицо этого обмудка будто всегда так и требовало кирпича. — Боишься стать разочарованием семьи? Удар. — Нгх!.. — Ха-ха! — Всё исправлять то уже поздняк, чел. Удар. — Ты ведь уже самая настоящая обуза, взваленная на плечи твоего старшенького. Удар. Небольшой кусок кафельной плитки отлетает в сторону Джиро, глубокой царапиной разрезая руку. Он проглатывает хрип, терпит, когда его волосы берут густой копной и тянут вверх, заставляя запрокинуть голову. К боли можно привыкнуть, если научиться абстрагироваться от неё, отвлекать себя, не давать телу теряться в ней, думать о другом. Самое главное — не дать им того, чего они так желают. Не дать им потакать собой. — Миленький ты на лицо, Ямада. Тебе бы кое-чем другим заниматься, а не на сцене плясать, — он говорит это с намёком, сжимая большой и указательный пальцы в неприличный круг, слегка покачивая получившимся жестом, — Хотя я серьёзно солгу, если скажу, что в первый раз твой флоу не пробрал меня до мурашек. — Ты... Тебе лицо сломать? — Джиро находит в себе силы вырвать волосы из ослабленной хватки и перенести вес на одно из колен. Но он почти не соображает. Чужой смех — его страх, ненависть и адреналин: всё смешивается. Он опускает глаза: смотрит на остатки металлического корпуса своего разбитого микрофона. Агрессия развязывает тугой узел горьких чувств где-то под сердцем, и Джиро сжимает связанные вместе руки в кулаки, стискивает зубы и ударяет наобум. У него был имидж. Но этот имидж рухнул с его новыми знакомствами. И это было как раз той ценой, которую он заплатил за желание попробовать. Ожидаемо промазывает, ведь даже подоночного лица не различает, несмотря на стремление фокусироваться и бить прямо по нему. Из лёгких выбивает весь скопленный воздух, стоит только спине второй раз за последнее время встретиться с сырой землёй. Джиро почти что физически ощущает, как грудная клетка внутри его тела покрывается трещинами, как его растерянный взгляд падает куда-то в ноги, и как он лишается всяких сил при первых попытках его поднять. Когда это наконец удаётся, Ямада понимает, что перед ним вновь мелькает уже в край надоевший ему силуэт, но в этот раз его хищный, садистский оскал определённо нагоняет панику. Это словно не человек, а существо, не знающее жалости, позади которого охотно дорисовываются чёткие очертания дьявольского хвоста и крыльев. Из-за таких проделок воображения паника перерастает в чистейший страх, огненной волной струясь по загрязнённым веществами венам. — Как давно ты стал таким самоуверенным? — он наступает на бёдра, прямо на свежие порезы и синяки, кровоточащие под одеждой уже три битых часа. Джиро вздрагивает, подавляя вскрик, и тут же прекращает любые попытки двигаться во избежание ещё большей боли. — ...Пошёл ты.

***

Кровь стекает по губам, капая на воротник. Голова раскалывается от давления, а руки привычно подрагивают, словно при ломке. Он опускает ладони под кран — в прозрачную воду, и она обволакивает пальцы жгучей ледяной оболочкой. Джиро вздыхает, приподнимая ресницы, и смотрит на то, как медленно смываются с них остатки поганого месива. Горло разрывает на части, когда он в очередной раз избавляет его от густой склизкой жидкости, чей противный металлический привкус остаётся на языке ещё какое-то время. Умывая лицо, Джиро замечает, как вода в раковине резко багровеет. Невольно напрягшись, он прислушивается к звуку переливания в трубах, потупляя взгляд. А затем смотрит в зеркало, в свои два разноцветных — кристально жёлтый и алеющий лопнувшими сосудами — глаза. Джиро выключает воду слегка непослушными руками, старается дышать, но пищевод сдавливает настолько сильно, словно он проглотил железный прут. Каждый звук, который хочется произнести, застревает в глотке, и Ямада бросает эту идею, упираясь лбом в холодную плитку. «Я дошёл сюда на чистом упрямстве. Стоит сделать всё как можно скорее». Двумя руками он ловит летящую с полки аптечку, и из-за резкого рывка ему вновь становится сложно дышать. Рёбра будто расходятся изнутри и натирают кожу, но он бинтует через боль, перетягивая всё, дабы хоть как-то остановить кровотечение. Повязка для шеи похожа на ошейник для псины, но без неё никак: разодранное в мясо горло вызывает отвращение. Ноги уже мучительно долгое время пронизывает жуткая боль, а на белых джинсах в области коленей всё так же темнеют засохшие красные пятна. «Суставы не выбиты — уже хорошо». На левом плече виднеется ещё пара порезов, так что он использует оставшиеся кусочки бинта и где-то найденной ткани для их перевязки, наконец заканчивая с этой кровавой вознёй. Обрабатывать раны втихаря — привычное дело, за которым остались только страх и гнев, никакой радости и печали.

***

Тишина старательно придавливает к полу, уничтожая внутренности. В унисон с гибелью мыслей и попыток сопротивляться самому себе, голова идёт кругом, а самокопание уже стоит поперёк горла. «Не думать — это сложный процесс, поэтому я жалок». Во рту привкус горелой бумаги и желудочной горечи. «Не стоит быть таким дома. Если ещё раз увижу гнев в его глазах, это окончательно добьёт меня». Ладони тянутся к лицу и протирают его. — Джиро?.. К тебе можно? Слух обостряется быстро — всего за секунду — и прежде неподвижное тело вздрагивает от внезапного звука. За дверью слышен знакомый голос. Джиро зажмуривается, пытаясь вдохнуть, и решает больше не игнорировать здравую часть своих мыслей. — Заходи. Растрёпанные волосы и грустные глаза — первое, что встречает Ичиро в комнате. Он мгновенно гасит принесённую с собой улыбку, видя стянутый на висках, перепачканный шмоток марли, и делает несколько осторожных шагов от двери, чтобы рассмотреть поближе. В его взгляде очень много всего: паника, беспокойство, бешенство. Что-то липкое и отвратительное ощущается в груди, сдавливая лёгкие в невидимых тисках. Дрожат губы. И он позволяет своим рукам сжаться в бессмысленные кулаки. — Нии-чан, тебе что-то нужно? — его голос кажется таким тихим по сравнению с дождём, барабанящим по окнам, таким нескладно низким и хрипловатым, что у Ичиро бесконтрольно выступают слёзы. Взгляд старшего хаотичен, он продолжает бегать по человеку перед собой и тут же падает на голые руки, замечая знакомые красные пятна — продолговатые следы на обоих запястьях. «Верёвка?» — как-то подумал Ичиро, глядя на них ещё в самый первый раз, и в ту же секунду ощутил жгучее желание врезать себе как следует, ведь «это не может быть чем-то подобным». Тогда он успокоил себя, решив ничего не спрашивать в надежде на то, что, если самому Джиро это понадобится, он обязательно поговорит с ним. Однако после того дня отношения между ними только ухудшились, и сейчас продолжают разрушаться на глазах, словно игрушечная пирамидка. Ичиро гложет самообида: он ничего не знает о дорогом ему человеке только по собственной глупости. И наедине с ним одно лишь желание отмотать чёртово время назад, лишь бы исправить всё и стать повнимательней. — Что с тобой... происходит, Джиро? Младший замирает, нервно дёргая себя за вихрастые чёрные волосы, и щурится. Его взгляд холодный и нечитаемый: радужка будто меняет свой цвет и преобразуется, становясь неестественно тёмной. «Бывают моменты, когда мне дико хочется во всём признаться». — А что со мной... не так? Ничего не... просто... Опять поцапался. Ичиро судорожно осматривает его ещё раз. Такие побои нельзя назвать повседневным «поцапался». Уже давно нельзя. Ведь вид у младшего такой, словно мутузили его целой группой. — Не волнуйся об этом. Мои дела — такой идиотизм, что даже говоря о них, мне светит разве что ещё одно унижение перед тобой, Нии-чан, — Джиро попытался сказать это складно, но получилась лишь рваная строка слов. — Говорить о своих проблемах — не значит унижаться. Джиро хочет вспороть себе горло. — Слышишь меня? «Как же я не заслуживаю того, что имею». Он склонил голову в долгом поклоне, чем ещё сильнее шокировал и раздосадовал старшего. Всë же молчание — золото, за него не предъявишь. Но тем не менее, через пару секунд, несмотря на свою решительность, он трещит по швам, и серьёзное лицо, которое он так отчаянно пытался сохранить, прерывается улыбкой, застенчивой и фальшивой. — Я был согласен на то, чтобы меня избили, — чувствует, как засаднило горло, — Лиц не разглядел, голосов не запомнил. Тиск. — Вы... были на равных? Самая главная причина, почему Джиро не может быть счастлив — его ложь. Он ослеплён глупым желанием и связан по рукам и ногам, даже учитывая то, что обдуманно управляет всеми своими выдумками. Конечно, бой был несправедливым. У него и друзей то нет, дабы выйти на равные. Причём то, что они вообще существуют, это ещё одна выдумка. — ...Да, — ответ показался слишком отстранённым и безучастным. Ичиро не верит. — Это было действительно так? — На колени, я сказал. «Чёрт...» — Джиро? — Н... — Ты мне не— — Даже если я и обещал не врать, ты действительно думал, что... у меня это получится? — нервы сдают, и тишина в квартире впитывает слова, как кровь с висков сейчас впитывается в хлопок. Может быть, то, что он собирается сказать, даст шанс свести счёты с прошлым раз и навсегда? Он хочет попробовать, — У меня всегда был страх того, что если я расскажу тебе об этом, ты это не примешь. Так что мне остаётся делать!? «Всегда, когда ты появляешься рядом, я начинаю дико паниковать». — Иногда я понимаю, какое сильное влияние ты на меня оказываешь, и мне даже становится немного страшно. Поэтому я не хочу, чтобы ты разочаровался во мне, когда им всё это надоест!.. «Им?» — Ты заслуживаешь большего, Нии-чан. Возня с таким братом-отбросом, как я, приведёт к большим трудностям. – «Скоро разучишься так смеяться, даю слово». – «И что ты? Рот мне зашьëшь?» – «Поработаешь им». – «Уëбок». Когда Джиро это было действительно необходимо, Ичиро всегда знал, что нужно сказать. Но прямо сейчас в голову не приходит ничего, кроме расточительных ругательств на своё имя собственное. Он ведь даже не представляет масштаб разрушений, которые творятся внутри у этого дрожащего всеми конечностями мальчишки, что так похож на его когда-то ласкового младшего брата. — Я хочу, чтобы ты сдался. — Что бы я... что?.. — Чтобы ты перестал так думать и не решал за остальных. Несмотря ни на что... — «я вижу в тебе только хорошее», — я остаюсь твоим старшим братом. И я хочу защищать тебя, хочу любить тебя. «А я хочу вырвать своё сердце, чтобы ничего к тебе не чувствовать». — Джиро, посмотри на меня, — Ичиро приседает около его ног, взмахивая головой, — Ты – моё всё, я — всё твоё. Мы — семья, где каждый должен быть друг за друга. «"Я — всё твоё"? Глупый, ты даже не знаешь, о чём говоришь» — дублирует про себя Джиро, и в глазах резко начинает щипать. Ему не стоило давать волю чувствам. То была чрезмерная реакция, хоть и сугубо интуитивная и откровенная, однако погоды она всё равно не сделала: всё только опять усложнилось. Пальцы сжимают волосы на голове, чуть ли не вырывая их, после чего он пытается закрыть ладонями уши, но старший осторожно берёт его руки в свои. — Знаешь, у меня был младший брат, за которого я всегда очень волновался, — начал Ичиро, — Он постоянно доказывал всем вокруг, что чего-то стоит, постоянно ввязывался в какие-то драки и день за днём приходил настолько избитым, что был не в силах сказать и слова... Он словно сузил свой круг общения до себя, ничего не говорил и не рассказывал, бросался эмоциями, любыми, какие только под руку попадутся, лишь бы стало хоть немного легче, но, думаю, из-за этого только сильнее запутывался, — он делает паузу, решая заглянуть брату в глаза, — Я не знаю, что он испытал, и не могу представить ту боль, которую он чувствовал, но... пожалуйста, если он ещё где-то здесь, скажи ему, что я всегда его поддержу. — Ич... Первые солёные капли уже стекают по изогнутому кадыку и длинной шее, вторые — по щекам и подбородку. Отрешённое выражение. Беззвучная истерика. В глаза будто насыпали стекла. Джиро опускает голову, сжимает зубы, и закрывается ладонями, лишь бы не видеть ничего вокруг себя. В этот раз у него просто не получилось справиться со всем самостоятельно.

***

Фиолетовый дождь продолжает стучать по стеклу, а темнота медленно растворяется перед глазами. Он не знает с чего начать, как объяснить. Он не умеет выражаться красиво, не умеет подбирать нужные слова, и неприятное чувство каких-то ожиданий внутри раздражает до корки сознания. «Стоит ли пытаться?» — Я, — Джиро запнулся, формулируя мысль, — Как же сложно... Тёплая кожа чужого запястья обожгла пальцы. Ичиро молчит, понимая, что позволяет себе как-то слишком много касаний, но он просто обязан до него достучаться. — Иногда... я бываю разочарован в себе и снова втаптываю себя в грязь. – «И это всё, на что ты способен?» – «Тебе нужно больше стараться». – «Если проиграешь, придётся умереть». — Я заслужил это, быть внизу, — слова застревают в горле, — А ты... тот, кто всегда был рядом со мной. Эта привязанность, она... как привычка. У меня просто выработался рефлекс, и... Джиро облизывает горячим языком сухие губы, и слёзы понемногу отступают, когда очередное воспоминание возникает в его голове. Налитые кровью глаза всё так же горят, кости по-прежнему изнывают от боли, но он наконец может говорить с ним, почти как раньше, не пряча ран и не вставляя грубых слов. — Я не хочу переживать всё это ещё раз, Нии-чан. Не хочу быть козлом отпущения... «Всë это...» — Ичиро искренне хочет узнать о подробностях, понять, в конце концов, о чём на самом деле их разговор, но видит, что брат не собирается продолжать. «Может, должно пройти какое-то время, и тогда он расскажет обо всём, что его так тревожит, а пока давить на него — явно не выход из положения. Каждый из нас сейчас и так очень сильно волнуется». Суетливые руки Ичиро вновь бережно накрывают худые и беззащитные. Джиро устал. Безумно устал. Но что-то конкретное, а не усталость, доводит до слёз; брови дëргаются, скулы сводит, и бледная улыбка теперь украшает его заплаканное лицо. — Джиро... — он приближается почти вплотную, вытирая трясущимися костяшками мокрые дорожки под закрытыми глазами. Младший умирает от таких простых прикосновений, пропитанных столь необычной нежностью, что забывается и тает. Ему хочется посильнее прижаться и выговориться, убежать, скрыться, накричать, сказать, что всё в порядке, промолчать и вырваться, но ничего из этого он не считает правильным, а потому и мечется, дрожа всем телом, пока две тёплые руки ласково гладят его по щекам и волосам. Ему хочется свернуться клубочком и утонуть в этих касаниях, словно в мягкой постели. Однако он понимает: всё то, что сейчас происходит, — иллюзия. Обманчивая иллюзия, которой он не доверится. Джиро резко хватает брата за челюсть и целует его, грубо, грязно, сразу же углубляя поцелуй настолько, насколько может. Плюёт на разошедшиеся швы в уголке рта, на занывшие шею и поясницу, ведь всё-таки сейчас перед ним кое-что поважнее боли. Ичиро вздрагивает, делая лëгкую попытку отстраниться, но младший ловко зарывается пальцами в его волосы и притягивает обратно, настойчиво умоляя ответить. Они целуются долго — где-то около двух минут — и за это время Ичиро даëт брату делать с собой всё, что тому угодно, лишь бы это помогло ему чувствовать себя немного легче. Он не глупый, он наверняка знал о чувствах Джиро. Вот только... не понимал их. «Если тебе больно — остановись. Всё просто, не так ли?» — достав эту фразу из глубин своей памяти, Джиро кусает старшего за язык, но, кажется, промахивается, поскольку тут же ощущает вкус чужой крови на фоне собственной. «Я... порвал ему губу. Прекрасно Ужасно...» На данный момент он просто сотрудничает со своими чувствами, не представляя и даже не думая, как должен будет отвечать за них после. Зато точно знал, что был обязан закончить поцелуй первым. Потому что хотел. Но Ичиро отстраняет его раньше, стискивая рукава младшего Ямады и зубы до противного скрежета. — Джи... ро, — воздух не поспевает за словом, и он сидит всё в том же положении, держа плечи брата уже на расстоянии вытянутой руки. Трясёт за них аккуратно, но сильно, старается установить зрительный контакт, на что Джиро лишь пусто улыбается, смотря сквозь него через невыносимую резь в груди, области живота, спины — ломит всё тело, и он не знает, что чувствуется больнее: раздробленные колени или разбитое сердце. — Ты... посмотри на меня. Младшему сложно сдерживать вязкое чувство вины, и острота этого чувства пугает его. Ему страшно поднимать глаза, страшно смотреть: он не хочет видеть то, чего боится больше всего на свете. Он не хочет видеть разочарование на его лице. Он не желает быть им для него. «Сделал глупость. Совершил ошибку. Подумал только о себе. Не достоин жалости». И он дёргается, как только ладонь старшего быстренько обустраивается на кончике его подбородка и тянет вверх. — Держать в себе напряжение и стресс — очень вредно, — Ичиро улыбается, показывая обворожительные ямочки на щеках, да так ярко, что у Джиро земля уходит из-под ног. «Он не злится?» «Да и есть ли за что?» Глаза снова щиплет от собственных слёз, а нос и губы слегка припухают. Он сдаётся. Сдаётся и рассказывает всё, что мог вспомнить, зарывшись лицом в родное плечо, чтобы не смотреть в глаза. Впервые за долгое время он расплакался из-за своей слабости, найдя любовь там, где её быть не должно.