Солнце после дождя

Иванки не было почти до полуночи, а когда он вернулся, я просто не узнал своего мальчика. Он осунулся, был бледен, весь его облик выражал огромную усталость. Любимый, ты так переживаешь за меня!.. Я, как обычно при встрече, обнял его, но парень отстранился: - Дано, у нас очень мало времени. - Мало на что? – удивился я. - На сборы. У тебя через пять часов самолёт. – Он положил на журнальный столик авиабилет. - У МЕНЯ самолёт? – Я подумал, что ослышался. – Какой самолёт, Иванка, о чём ты? - Ты на рассвете улетаешь в Прагу, - без всякого выражения ответил он мне. Я взял его за плечи, встряхнул: - Какая Прага, ты в своём уме? У меня же подписка о невыезде! Иванка высвободился из моих рук, открыл свой кейс, достал оттуда стопку листов бумаги, разорванных на несколько частей. Швырнул их в кресло: - Вот твоя подписка о невыезде. Ты свободен и должен улететь отсюда как можно быстрее. Я ничего не понимал. Откуда у него документы, среди которых полицейский протокол, между прочим, с моей подпиской о невыезде? Как ему удалось его раздобыть? Я схватился за обрывки. Да, тот самый протокол, вот и подпись моя, подлинная. Но как?.. Как эти бумаги попали в руки мальчишке? - Откуда они у тебя? - Инспектор отдал. Я по-прежнему ничего не понимал: - Как отдал? Просто так взял и отдал? - Не просто так... Я замер: - Что значит «не просто так»?.. Парень смотрел в пол: - Помнишь, инспектор позвонил мне и попросил вернуться? Так вот, он вернул меня для того, чтобы сказать, что если я не хочу, чтобы ты загремел в тюрьму, я должен с ним переспать. - ЧТО?!! – взвился я. - Переспать, - четко, почти по слогам, и абсолютно без эмоций, повторил он. Я не верил своим ушам: - И ты?.. Он криво усмехнулся: - Ты ведь держишь в руках протокол... Отшвырнув бумаги, я шагнул к нему. Сжал кулаки: - Ты!.. Зачем?.. Как ты мог!!! Парень отшатнулся от меня. Страх и боль так внятно читались на его лице, что вся моя ярость от его идиотского поступка мгновенно улетучилась. Я сгрёб его в охапку и прижал к себе: - Иваночку, мальчик мой! Ну как же ты пошёл на это? Неужели нельзя было как-то по-другому? Ты ведь хотел разузнать, спросить своих друзей, коллег... – я понимал, что несу чушь, но мне надо было, обязательно надо было погасить этот страх в любимых глазах. Ведь Иванка подумал, что я осуждаю его за измену, за то, что он дал попользоваться своим телом другому человеку. А у меня и в мыслях такого не было. Я думал лишь о том, что он решился на этот отчаянный поступок ради меня, ради того, чтобы я мог уехать домой, в Прагу. Чтобы я не остался здесь один, под подозрением, без дома, без работы, без денег. И без него. Он принёс себя в жертву ради меня. И я не осуждал его, а восхищался и преклонялся. - Прости меня. – Наконец-то нужные слова легли мне на язык. – Прости, что тебе пришлось расхлёбывать кашу, которую я заварил. Это подло, гнусно, этот гад вынудил тебя... Но я благодарю тебя, мой родной, за то, что ты пожертвовал собой ради меня. Я люблю тебя, несмотря на... Нет, я просто люблю тебя. Ну, было, ну что ж теперь поделать. Но мы никогда не будем об этом вспоминать, ладно? Парень высвободился из моих объятий: - Я изменил тебе. - Не говори ерунды, - оборвал я его. – Измена – это когда добровольно, а это... это принуждение, изнасилование, пусть не физическое, моральное. Он тебя заставил. Шантажировал. Воспользовался твоей любовью ко мне! Я заметался по комнате, не в силах справиться с собой, с острым желанием немедленно поехать к этому мудаку и набить ему морду. О, с каким наслаждением я бы размазал его по стенке, топтал его мерзкую похотливую тушу!.. Носком в поддых, каблуком по яйцам!.. Чтобы он больше никогда, никогда... Никого... Я задыхался, чувствуя, что ещё немного, и я начну крушить всё, что подвернётся мне под руку. * * * И тут я встретился глазами с Иванкой. И мгновенно забыл обо всём. Я видел только его, подавленного, съёжившегося... Маленького и беззащитного... Я опять обнял его, прижал к себе его голову, начал её гладить: - Иваночку, мальчик мой, не надо. Всё прошло, всё закончилось. Забудь, не надо помнить. Так тебе легче будет. Он постоял несколько секунд, никак не реагируя на мои прикосновения, а потом снова высвободился из моих объятий: - Дано, у нас очень мало времени. Я с недоумением посмотрел на него: - Я никуда не полечу без тебя. Я не оставлю тебя здесь одного. - Полетишь. Всё тот же безжизненный, ложно-спокойный голос. Нет, это абсурд! Как я могу оставить его – одного, в таком состоянии! - Иван, я не полечу. Он почти закричал: - Данка, ну как ты не понимаешь! Ведь пока ты здесь, он имеет власть над тобой... и надо мной. Подписку о невыезде всегда можно взять заново, поводов достаточно. И тогда я опять буду у него в руках. А он... В общем, ты должен улететь. - Что «он»? – дрогнувшим голосом, замирая от нехорошего предчувствия, спросил я. Парень посмотрел на меня в упор: - Он хочет продолжения. * * * Мы быстро и деловито собирали вещи. Я решил забрать с собой как можно больше вещей, своих и Иванкиных – ненужную одежду, обувь, разные мелочи и сувениры. Позади был тяжёлый разговор о том, насколько целесообразен мой отъезд именно сейчас. Парень коротко рассказал, что инспектор, зазвав его обратно в кабинет, предложил альтернативу – или мальчишка с ним переспит, или он даст делу ход: «Сегодня уже поздно, прокурор ушёл, завизировать подписку о невыезде некому. Сегодня ещё можно притормозить процесс, а вот завтра это будет уже гораздо проблематичней. Решай, готов ли ты пожертвовать собственной задницей, чтобы спасти своего друга». Иванка согласился: «А что мне оставалось делать? Я не мог допустить, чтобы ты остался здесь под угрозой ареста и суда. Если я могу спасти тебя, но не сделаю этого – какой же я тогда друг? Ведь ты же сделал бы ради меня то же самое». Инспектор велел парню подождать его на автобусной остановке, сам вышел минут через пятнадцать, посадил его в свою машину, и они поехали в загородный кемпинг. Первое, что Иванка потребовал от этого негодяя – предъявить мою подписку о невыезде. Тот вытащил бумаги (мальчишка, разумеется, тщательно проверил их подлинность), положил в шкаф, запер на ключ, а ключ убрал к себе в карман: «Посмотрим на твоё поведение» * * * - Потом... - Не надо, мой хороший. Я... догадываюсь, что было потом. – Я отстранил от себя своего мальчика, которого всё это время обнимал за плечи. – Он хоть про презервативы не забыл? И... Он тебе ничего не повредил? Парень молча покачал головой. После паузы заговорил снова: - Потом... он сказал, чтобы я выметался. - А протокол? – удивился я. - Я тоже спросил: «А протокол?». А он засмеялся и показал мне... Сам знаешь, что американцы в этих случаях показывают. Я дёрнулся, как от электрического удара: - Сука! Тварь! Я его убью! Иванка по-прежнему был каменно-спокойным: - Не надо, он же отдал бумаги. Я перевёл дыхание: - Как же ты их забрал? Силой? Он покачал головой: - Какая сила, о чём ты? У него же оружие. Нет, у меня был другой способ воздействия на него. - Был способ – и ты им не воспользовался раньше? – изумился я. - Он появился потом... когда мы... в общем, когда он меня трахнул. Я непонимающе смотрел на своего мальчика. Он вытащил из кармана мобильник: - Я записал наш разговор и... всё остальное, на диктофон в телефоне. Когда он сказал, что не отдаст бумаги, я включил ему запись. Для меня самым главным было получить от него документы, а для этого все средства хороши. - Так у тебя есть запись? – я кровожадно обрадовался. Ну теперь уж этот подонок от меня не уйдёт. Уж я ему устрою весёлую жизнь! Я ему всё припомню, суке!.. Парень снова покачал головой: - Нет, записи нет. Он отдал мне протокол, я его разорвал и стёр запись. - Зачем?.. – Я уже совсем ничего не понимал. – Ведь ты же сказал, что он хочет продолжения. И у тебя был бы рычаг... Мальчишка вздохнул: - Не было бы рычага. Аудиозапись хоть и является доказательством в суде, но ты сам понимаешь, на чьей стороне будут судьи, если дело до этого дойдёт. Это был только способ психологического воздействия, для подстраховки. Я воздействовал. Получилось. Но это сегодня. А что будет завтра, я не знаю. Он может снова взять у тебя подписку о невыезде. Поэтому тебе надо уехать. * * * Иванка был прав, доказывая мне, что своим отъездом я развяжу ему руки, что он перестанет бояться за меня, что, когда я буду в безопасности, он уже не будет беззащитен и уязвим перед этим негодяем. Умом я понимал, что всё это правильно и логично, но моё сердце, моя душа не признавали никаких доводов рассудка. Я просто НЕ МОГ оставить здесь Иванку одного, потому что за четыре вместе прожитых года привык быть для него защитой и опорой. Всё это время я защищал его – я, а не он. Он был моим мальчиком, моим младшим братишкой-любовником, и я нёс за него ответственность. А теперь, в этот тяжёлый для парня момент, я, как трус и дезертир, должен был бросить его на поле боя, один на один с противником, намного превосходящим его силой и возможностями. Мне было невыносимо тяжело и больно. Больно от безвыходности, невозможности как-то повлиять на ход событий, исправить хоть что-то. Я должен был просто молча отступить... И я сделал это. Тяжело вздохнув, я прижал мальчишку к себе: - Хорошо, Иванка, я уеду. Не знаю, правда, как я проживу эти два дня до твоего приезда. Но проживу... как-нибудь. Главное, чтобы ты... чтобы у тебя всё было хорошо. - Будет, - кивнул он. * * * Наконец мы собрались, оставили для Иванки один дорожный чемодан, его должно было хватить на то небольшое количество вещей, которые могут понадобиться парню в оставшиеся несколько дней. Вызвали такси, по ночному времени до аэропорта доехали очень быстро. Там сдали мой предыдущий билет, тот, которым я должен был лететь вместе с Иванкой. Попрощались как-то скомканно и сухо, он пожелал мне удачного полёта, сказал, чтобы я обязательно отзвонился, когда приземлюсь. Я тупо кивал в ответ, борясь с диким желанием наплевать на всё и остаться. Но я знал, что сейчас, именно сейчас буду обузой своему мальчику. И если уж я не могу помочь ему, то должен хотя бы не мешать. Наконец объявили регистрацию на мой рейс. Я обнял Иванку: - Береги себя, мой хороший. И прости ещё раз. Он прервал меня: - Дано, не начинай сначала. Ты сам сказал – что было, то было. Забудем. Я снова покивал, хотя прекрасно понимал, что он-то никогда не забудет. Это для меня было пустяком – подставить свою задницу клиенту или какому-нибудь пацану на съёмке. А для мальчишки ситуация оказалась гораздо сложней, ведь он никогда и ни с кем не трахался, кроме меня. И дело было не в измене, я ни секунды не расценивал его поступок как измену. Дело было в том, что к нему прикоснулся кто-то посторонний, кто-то чужой, нарушивший его суверенитет, его исключительное право принадлежать мне и только мне. Я всё это понимал и умом и сердцем – и ничего не мог поделать... * * * В самолёте я глаз не сомкнул. От нервного перенапряжения даже есть ничего не мог, только пил подряд всё, что предлагали бортпроводницы – кофе, соки, минералку. Первым делом после приземления на чешской земле подключил мобильный, чтобы сообщить Иванке, что я долетел. ... Эх, не так я мечтал вернуться в Прагу, не так!.. Я хотел сначала позвонить деду, потом отцу, потом друзьям из студии, Роберту, Петеру... А получилось... Телефон пискнул, сообщая о полученной СМС-ке. Иванка. «Дано, не звони мне больше по этому номеру. Я всё напишу в письме» Что «напишу»? Господи, что у него там могло случиться за то время, что я болтался в воздухе?!. Я, конечно же, не послушался и набрал номер своего мальчика. Ответом мне было сообщение, что «абонент временно недоступен». Чёрт! Я идиот! Мне нельзя было улетать, нельзя было оставлять его одного! Что там происходит?.. * * * Таможня, багаж, такси до дома... Как чудовищно медленно всё это тянулось! Я разве что не рычал на окружающих, с трудом удерживаясь от желания распихивать толпу и прорываться везде первым. Наконец все мучения закончились, и я оказался дома. Краем глаза отметил, что в холле и гостиной чисто, видимо, пани Хелена всё-таки поддерживала здесь минимальный порядок. Но эта мысль мелькнула и пропала, потому что я весь был устремлён к компьютеру, к почте, к Иванкиному письму. Вот оно! «Данка, извини, что не мог ответить тебе по телефону. Я его отключил и даже симку уничтожил. Этот номер больше не существует. Я не стал тебе говорить, иначе ты бы точно не уехал. Инспектор вечером сказал мне, что утром позвонит. Я решил удалить симку, чтобы он не смог меня найти даже при помощи пеленгатора. Хотел поставить чешскую, но она заблокирована, я же по ней год не разговаривал. Приеду домой, разблокирую, а пока будем без связи, только через интернет. Новую симку покупать на два дня не имеет смысла. После твоего отлёта я вернулся домой, собрал вещи, сдал ключи от квартиры и поехал на работу. В здании нашей корпорации есть небольшая гостиница, я тебе про неё рассказывал. И ещё вчера, когда инспектор заявил, что хочет продолжения, я забронировал в гостинице номер, а сегодня переехал. Оставшиеся два дня буду жить тут. Прости меня ещё раз, что заставил тебя волноваться из-за неработающего телефона». * * * Я наконец-то выдохнул и откинулся на спинку кресла. Господи, что я наделал! Мне нельзя, категорически нельзя было поддаваться на Иванкины уговоры и уезжать! Надо было ни на шаг не отходить от моего мальчика, ездить с ним на работу, с работы, буквально сидеть под дверью его офиса. Как я мог оставить его одного!.. Как я мог!.. Я быстро начал писать ответное письмо: «Здравствуй, мой родной! Я долетел нормально. Дома всё в порядке, даже интернет работает, ребята не забыли мою просьбу, кинули каких-то денег на счёт. Завтра ещё заплачу, чтобы мы с тобой не теряли друг друга, пока у тебя нет телефона. Как ты там, мой хороший? Надеюсь, стены твоей корпорации достаточно надёжны, чтобы ты мог чувствовать себя там в безопасности. Я жалею, что уехал, мне надо было остаться и охранять тебя, чтобы никто не посмел тебя обидеть. Но я уехал, раз ты посчитал, что так будет лучше. Других новостей у меня пока нет. Никому звонить не буду, пусть все думают, что я ещё в Америке. У меня нет ни сил, ни желания придумывать причину, по которой я вернулся раньше тебя. Поэтому пусть лучше никто ничего не знает. Пиши мне, моя радость, как только сможешь, я всегда жду твоего письма. Люблю. Целую. Дано» Отправив сообщение, я снова откинулся на спинку кресла. У меня не было сил даже почитать остальную почту. Впрочем, писем было всего два – от Роберта и от деда. Оба предсказуемые. Дед наверняка пишет, как он по мне соскучился, как он ждёт нас обоих в гости, как будет рад наконец-то познакомиться с Иванкой и увидеть его не только на фотографиях. Дед в последний месяц даже календарь завёл и отмечал в нём дни, оставшиеся до нашего возвращения. Сегодня он напишет: «Осталось всего два дня». И от Боба я тоже не ожидал ничего нового. Он был весь по уши в отцовстве, слал восторженные письма и море фотографий своих дочек. Я, конечно, радовался за него, мы даже уже во всех подробностях успели обсудить наше с Иванкой решение тоже обзавестись детьми, которое Боб горячо поддержал. И заверил, что будет оказывать нам всяческое содействие в осуществлении наших планов. ... Но, Боже, как это всё сейчас от меня было далеко!.. Сейчас я думал только о нём, о моём мальчике, оставшемся там, за океаном, в такой недостижимой дали... Иваночку, радость моя! Простишь ли ты когда-нибудь меня за то, что я втравил тебя в эту историю? Если бы я мог!.. Если бы я мог защитить тебя, мой любимый, если бы я мог сам, вместо тебя, пойти к этому мудаку!.. Но нет, ему нужен был ты, чистый, невинный... Мой... Он хотел отнять тебя у меня, но у него ничего не выйдет. Я не отдам тебя, мой хороший, никогда и никому! * * * Проснулся я от ломоты и боли во всех суставах. Я сидел в кресле перед компьютером, перед давно погасшим монитором. Кое-как поднялся, сделал несколько упражнений, чтобы размять затёкшие мышцы. Быстро шевельнул мышкой, посмотрел на часы. Проспал я не так уж и долго, около трёх часов. Прикинул, что в Америке как раз закончился рабочий день. Значит, от Иванки снова может быть письмо. Да, письмо было. Короткое, всего несколько строчек: «Хорошо, что ты хорошо долетел. Новостей у меня нет, никто меня не пытается найти. Я не могу и не хочу ни о чём думать, всё своё внимание направил на работу. Я и сейчас в офисе, всё равно в гостиничном номере делать нечего, лучше поработаю. А у вас уже поздно, ты, может быть, уже спишь. Тогда спокойной ночи, тебе надо отдохнуть после долгой дороги. До завтра». И всё. Несколько чужих, холодных, ни к чему не обязывающих строчек в сухом деловом стиле. Совсем непохожих на те искромётные послания, полные остроумия, нежности, страсти, которые он писал мне год назад, когда он уже был там, а я ещё здесь. Я со стоном сжал виски. Что я мог сделать? Что?.. * * * Три часа сна в кресле перед монитором – этого было явно недостаточно для отдыха, особенно если учесть, что предыдущую ночь я не спал вообще. Поэтому я собрался прилечь и поспать хоть сколько-нибудь. Но перед этим мне предстояло сочинить письмо деду. Причём такое, как будто бы я до сих пор ещё нахожусь в Америке. Я не хотел говорить никому – ни деду, ни отцу, ни друзьям – об этой мерзкой истории. Хотел скрыть её от всех, моему мальчику совсем ни к чему, чтобы кто-нибудь, пусть даже близкие и друзья, жалели его, выражали сочувствие. Я хотел, чтобы он забыл о ней навсегда, по крайней мере, никогда не вспоминал. А для этого нужно было, чтобы никто ничего не мог ему напомнить. Дед действительно написал всё то, что я предполагал. И что скучает, и что ждёт, и что осталось всего два дня... Я вздохнул. Прости, дедуль, что я сейчас буду писать тебе неправду, но поверь, так будет лучше для всех. Ещё раз вздохнув, я собрал в кучку оставшиеся мозги, подключил фантазию и принялся за «сочинение на вольную тему». На то, чтобы ответить Роберту, сил у меня уже не оставалось, тем более что его письмо тоже не содержало никаких существенных новостей. Я кое-как встал, поднялся на второй этаж и, не застилая кровать, прямо в одежде завалился спать. * * * Следующие двое суток слились для меня в одно длинное, тягучее, ничем не заполненное пространство-время. Утром я встал, проверил почту. Новое письмо было только одно – от Лукаса, который желал нам счастливого возвращения и интересовался, надо ли нас встречать в аэропорту. Отсутствие вестей от Иванки и деда, в принципе, было предсказуемым – у Иванки была ещё ночь, а дед, думая, что я всё ещё в Америке, тоже пока ничего не написал. Лукасу я ответил, что встречать нас не надо, что мы доберёмся сами. И сообщил обоим – и Лукасу и Бобу – что сейчас я очень занят, и пока писать больше не буду. Хотя занят я был только тяжёлыми мыслями о своём мальчике. Как он там? Один, наедине со своими чувствами и воспоминаниями. Из-за этого мудака мы даже были лишены возможности поговорить друг с другом, сказать слова поддержки, услышать любимый голос... Блядь, почему я не вмешался, почему не отомстил за него?.. * * * Холодильник был, естественно, пуст и даже отключён. Пани Хелена сегодня должна была прийти, подготовить дом к нашему возвращению, но я позвонил ей и сказал, чтобы она не приходила, что у нас на эти выходные другие планы. Наврал, конечно, а что оставалось делать? Видеть я сейчас никого не мог, а уж тем более разговаривать и делиться впечатлениями о поездке. По этой же причине я не мог посетить монастырь, хотя, вполне возможно, знакомые с детства молитвы и обряды поспособствовали бы восстановлению моего душевного равновесия. Может быть, стоило бы отстоять службу, исповедаться, сделать пожертвование. Но это означало, что мне пришлось бы с кем-то разговаривать, что-то рассказывать... Я был не готов к этому. А молитвы об исцелении душевной немощи себя и своего мальчика, которые я мысленно возносил Господу, были куда горячее, чем если бы я вопил их во всю глотку, стоя посреди собора Святого Петра в Риме. * * * Разбирать привезённые с собой вещи не было ни сил, ни желания. Я безразлично запихнул чемоданы в угол гостиной. Делать что-то толковое я сейчас был неспособен, но и сидеть на одном месте тоже было невмоготу. Я прошёлся по дому и двору, и там и там всё было в порядке. Естественно, ведь домом занималась пани Хелена, а роскошным цветником-клумбой друзья Кевина из дизайнерской фирмы. Сам же парень в данный момент находился во Франции и, похоже, собирался остаться там навсегда. Даже сейчас, занятый неотрывными тяжёлыми думами о своём мальчике, я, вспоминая Кевина, каждый раз заново удивлялся тому зигзагу судьбы, который произошёл в его жизни. * * * Когда Джордж дал парню отставку – это случилось накануне свадьбы Линды и Йохана – Кевин там же, в замке, во время праздничных торжеств, умудрился познакомиться с одним дальним родственником Линды, очень известным не только во Франции, но и в Европе ландшафтным дизайнером. Я этого Клода, правда, совсем не помнил, гостей на той свадьбе было сотни две, а то и больше, но Йохан потом подробно написал мне про него в письме и даже дал ссылку на его сайт. Молодой, около тридцати, крупный специалист, имеющий собственную раскрученную дизайн-студию. Он собирался расширять своё дело и выискивал подходящих сотрудников везде где только мог. Кевин попал в его поле зрения, коллеги быстро нашли общий язык, парень приглянулся именитому профессионалу, и тот пригласил его к себе на стажировку. Но на этом замечательные совпадения не закончились. Клод был геем, причём открытым. Он не афишировал этот факт, но и не скрывал. А узнав, что и Кевин тоже гей, Клод начал уделять мальчишке особо пристальное внимание. Двух суток (мы с Иванкой в это время уже уехали) им хватило на то, чтобы договориться обо всём. Кевин вместе с остальными студийными парнями вернулся в Прагу, забрал из дома Джорджа свои вещи, погрузил их в подаренный когда-то шефом «мини-купер» и отправился обратно во Францию. И вот уже два месяца они с Клодом живут и работают вместе, и, по уверениям Йохана, оба счастливы до неприличия. А Джордж на текущий момент так и оставался один. Прямо как я... ... Тьфу! Что за хрень лезет мне в голову! Я мысленно прикрикнул на самого себя: «Отставить!» Иванка, конечно, сейчас далеко, но он скоро ко мне вернётся. Обязательно вернётся... * * * Цветник был надёжно укрыт на зиму, дорожки аккуратно подметены, газон позади дома очищен от опавших листьев. Я вздохнул. Мне совершенно нечем было заняться, чтобы как-то пережить оставшиеся двое суток до приезда моего любимого. Впрочем, одно занятие мне нашлось. Необходимо было озадачиться запасами продовольствия. За год жизни без домработницы мы с Иванкой уже приноровились самостоятельно обеспечивать себя едой, хотя оба с нетерпением ждали возвращения под крылышко пани Хелены. Да и она тоже была полна энтузиазма снова работать у нас, жалуясь на то, как ей надоело сидеть дома. Ладно, всего пару дней потерпеть осталось. А потом вернётся Иванка... «Когда вернётся Иванка»... Эти слова стали для меня своего рода заклинанием. Я верил, что когда он наконец окажется дома, всё снова станет по-прежнему, и американский кошмар забудется как дурной сон. Я верил... А что мне ещё оставалось делать? За эти два дня Иванка прислал мне два письма, по содержанию практически идентичные первому: «У меня всё без изменений, работаю, стараюсь ни о чём не думать». Я писал в ответ: «Жду, люблю». И тоже старался ни о чём не думать. Старался переключать свои мысли на здешнюю, чешскую реальность. Думал о друзьях, о том, как они будут рады моему возвращению. Об отце Теодоре, здоровье которого шло на поправку после сложной операции. О деде, считавшем дни до моего приезда. Об отце, тоже хотевшем меня увидеть после такой долгой разлуки. Мы с ним переписывались в течение этого года, нечасто, два-три раза в месяц. Сообщали какие-то подробности о своей жизни, о здоровье, о погоде. Я даже позвонил ему пару раз – на Рождество и на Пасху. А он позвонил мне двадцать пятого января, поздравил с днём рождения. Разговор тогда вышел совсем не праздничным, но по-другому отец, наверное, и не мог. Ведь для него двадцать пятое января было днём смерти любимой женщины. И в письмах, и в разговорах мы оба чувствовали некую натянутость, понимая, что настоящей духовной близости, отношений отца и сына, у нас так и не возникло. Но он любил меня и ждал. И я не имел права пренебрегать его чувствами по отношению ко мне. Хотя бы ради памяти матери. Конечно же, я и сам с удовольствием повидался бы с дедом, с отцом, с друзьями... Но не сейчас. Сейчас я не мог. Сейчас я чувствовал себя как тяжелобольной, которому надо собрать все силы, чтобы переждать и, таким образом, победить болезнь. Да, я был болен, не физически, душевно. Я болел вместе со своим мальчиком, переживал за него, ждал... И тоже, как дед, считал дни и часы до его возвращения. * * * Днём я заставил себя сходить в магазин и в салон сотовой связи. Моя чешская симка тоже была заблокирована, я её разблокировал, положил денег на телефон и на интернет. Вернулся домой и больше уже не выходил на улицу до того момента, когда надо было ехать в аэропорт. Мой «лексус» был исправен, спасибо Крису, который пару недель назад заехал и проверил его. Я сел за руль и отправился встречать Иванку. Он не бросился ко мне на шею, просто молча вытерпел мои объятия. У меня упало сердце. Нет, ничего не изменилось за эти два дня, парень по-прежнему был отгорожен от меня незримой и непреодолимой стеной. Мы говорили о всякой ерунде – о том, как его провожали сослуживцы, какие подарки подарили, как он перенёс перелёт... Но ни слова о главном. Об этом мы заговорили только в машине, и заговорили так, что лучше бы... - Дано, - Иванка не смотрел на меня. – Отвези меня, пожалуйста, к вокзалу. Я вцепился в руль: - Зачем? - Я домой поеду, к маме. * * * Вот и всё. Уже ничего не вернуть. Иванка не хочет быть со мной. Разлюбил ли он меня, или просто не может простить мне того, что из-за меня отдался другому человеку, но пропасть, возникшая между нами, углубляясь с каждым днём, сейчас, в этот момент, окончательно стала непреодолимой. Я всё-таки потерял своего мальчика. Я молча повернул ключ зажигания, молча доехал до вокзала. В кассе произнёс всего одну фразу: «Один билет до Брно». Иванка так же молча стоял рядом. И только у вагона я не выдержал: - Иваночку, ну что происходит? Чем я могу помочь тебе, родной? - Пока ничем, - вздохнул он. – Прости. ... Чужой... чужой... Такой далёкий и неприступный... Уже не мой... На прощание я даже не решился обнять его, только руку пожал. И попросил: - Ты звони, ладно? - Ладно, - кивнул он. Но я уже ни в чём не был уверен... А когда вернулся обратно в машину, понял, что надеяться мне и впрямь не на что – на переднем пассажирском сидении лежали Иванкины ключи от нашего дома... Я взял связку в руки. Иваночку, что ты наделал?..