в ночи самайна

      Когда на улице становится холоднее, Чонин матерится про себя и достает один из ритуальных ножей, потому что он совершенно ничего не успевает – ни как следует поставить защиту, ни разжечь свечи, ни даже на шабаш, который разводят сегодня в лесу. Да и в лес не хочется – ощущать на себе взгляды умерших это одно, а ощущать их рядом с собой, как их холодные пальцы касаются разгоряченной костром кожи – совершенно другое. Он знает, что без шабаша у него будет не самый приятный период до ближайшего полнолуния, раз силы восстановить как следует не получится, но разжечь костер надо, хотя бы в камине. Ян честно чувствует себя полным идиотом, пока вырезает на руке Альгиз и Остал, морщась из-за легкой боли, но бурча на себя за это же, потому что это наименьшая из его проблем, сделанная по его же глупости. Да, обычно их рисуют на дверях, но прямо сейчас ему придется вытащить из себя сильное заклинание, чтобы обезопасить себя от нежданных гостей в виде бродячих душ в эту ночь. Самайн важен для него, как воздух, олицетворяя перерождение, и сейчас он пытается понять, как умудрился не успеть все подготовить. Он вздрагивает, чувствуя, как по руке стекает кровь из порезов, оставляя кровавые засыхающие дорожки, пока глаза перетягивает белой дымкой. Понимает, что почти теряет сознание, когда хватается за ручку двери, стараясь удержать себя от падения и от того, чтобы оторвать свою руку от деревянного косяка. Его трясет, потому что у него ни поддержки, ни разделения притока и резкого убытка сил с другими на шабаше, и заклинание, которое обычно он может сотворить щелчком пальцев, сейчас для него настоящая пытка.       Даже устало падает на пол, часто дыша и прижимая к себе раненую руку, пережав ее у запястья, чтобы не дать крови идти в ладонь. Он чернокнижник – ему целение неподвластно, но у него даже сил нет дотянуться хотя бы до огня, что говорить о бинтах и травах, которые развешенные висят над котлом. Чонин часто дышит, жмурится до ярких пятен, пытаясь прийти в себя и хоть немного собраться. У него кровь льняную рубашку пропитывает алыми пятнами, которые неприятно липнут к коже, но прямо сейчас он настолько обессилен, что даже ложку со стола не уронит. Чем ближе к полуночи, чем шепот громче, чем чужое присутствие ощутимее, неприятнее. Он знает, что общаться с предками, особенно для них, для ковена, это безумно важно, но он ненавидит это чувство. Чонин готов всю жизнь не выходить из-под защиты рун, лишь бы не переживать вновь эти ощущения. Противно. Холодно. Мерзко. Хотя и не ему, чернокнижнику, говорить о мерзкой и противной магии. Чонин свои руки к Тьме тянет, открывая ей всего себя, и душу, ей обещанную, в том числе, когда колдует, но сейчас у него даже сил открыться ей нет. Хочется просто лечь спать, но это еще хуже. Нужно заставить себя встать и открыть бутылку медовухи, чтобы ее запах потянулся по всему дому, успокаивая нервы, нужно расставить свечи на подоконнике и закрыть зеркала, потому что он не хочет увидеть кого-нибудь в отражении случайно. Ему горевать не по кому, у него семьи и ушедших нет – он вырос сиротой в ковене, держась за старших сестер и братьев и их заботу.       Чонина передергивает, когда он понимает, что забыл выставить свечи на алтарь, и вот это уже заставляет его подняться, пока он ругает себя, потому что так рассеян в столь важный день, что даже про банальные вещи забывает. Он держится за столик, сжимая пальцы, пока деревянной палочкой поджигает свечи, туша ее сразу же, как оставляет легкое пламя гореть на всех свечах, следя за дымом и за тем, как молочная прозрачная струя становится ровной. Значит, какая-то горсть сил в нем все же осталась. Колени едва держат, но он думает, это не проблема – еще немного и он все равно упадет на пол, рисуя магический круг. Но это чуть позже, когда часы пробьют часов одиннадцать, чтобы он точно успел – в таком состоянии он едва ли сможет быстро чертить, да и ему точно придется обратиться к гримуару, стянув с него тяжелые сдерживающие цепи, чтобы нигде не напортачить с рунами и узорами, пусть он и знает их идеально. Не может просто доверять себе, когда он даже из-за заклинания защиты валится от усталости, буквально чувствуя, как Самайн из него не только магические, но и жизненные силы вытягивает. Хочется упасть и уснуть, но нужно взять себя в руки.       Бьет себя по щекам, рвано выдыхая и дотягиваясь до ближайшей свечи, поднимая и капая воском на порезы от рун. На руках они более не нужны – кровью остались в стенах и дереве, покрывая его дом защитой. Он ругается на древних языках, перебирая все, что помнит, когда раскаленный воск капает на царапины, раздражая лишь сильнее, но Яну надо просто успокоиться и немного подождать, когда перестанет так жечь и на смену боли придет приятное покалывание. Теперь нужно принять что-то из настоек для бодрости, потому что иначе рискует свалиться просто посреди ритуала. А потерять сознание в магическом кругу с ритуальным ножом в руках равносильно добровольной смерти и передаче тела душам и богам, которые откликнутся на зов. Да, это безумно почетно, но прямо сейчас он этого просто не выдержит – его магических сил слишком мало для того, чтобы быть чьим-то сосудом.       Поэтому просто надеется, что все пройдет спокойно, когда вытаскивает из своей шкатулки несколько колб с настойкой из Гингко. Да, достать листья было той еще проблемой, ведь нужно было для начала пробраться на территорию храма, но едва ли что-то может остановить колдуна, когда дело доходит до зелий и настоек. Питье легко горчит в горле, но он терпит, откашливаясь и кидая колбы в умывальник, но аккуратно, чтобы не разбить стекло. Все же, они еще ему пригодятся.       Вновь проговаривает все, что он должен был сделать, и пока облокачивается о стену, прикрывая глаза и считая в голове минуты. Вообще-то, если уж быть совсем честным, он был и в лес успел и даже на общий костер, но не успел бы на молитвы, выйди он сейчас. У него на них даже сил бы не было, потому что настойки смогут даровать ему бодрость, но точно не силы. Она пропадет уже сразу после ритуала, потому он шепотом извиняется перед своими темными родителями, но решает обойтись без передачи тела. Он обязательно восполнит это Бельтайном, но весь следующий цикл сможет хотя бы пережить, пусть и тратя после сегодняшней ночи силы по минимуму.       На часах уже близится к одиннадцати, и Ян достает мел из ящика, выбирая тот кусок, который больше – круг все же рисуется долго и очень детализировано, если он не хочет потом испытать на себе гнев всех своих темных потомков за последние несколько сотен лет. Да, Чонин сирота, но он вырос в ковене, оберегаемый сестрами и братьями, которые знакомили его с этим миром, в котором он живет, с его истоками. Потому сейчас он даже раскрывает гримуар, кладя рядом и вырисовывая круг в точности с тем, как он нарисован на потертых временем страницах, сравнивая узоры и руны, чтобы ничего не перепутать. Он с особой любовью пишет письмена по краю, улыбаясь и чувствуя иллюзорный приток сил – настойка начинает действовать очень вовремя. Приходится подняться и отойти, чтобы закончить узор внутри круга, осторожно соединяя края, зная, что как только он его закончит, магия начнет действовать. Так что поднимает гримуар, сверяясь с ним, пока смотрит сверху вниз, и уже после этого захлопывает фолиант, застегивая ремешки и стягивая вновь цепями на время, чтобы никакое заклинание не захотело вырваться на свободу, пока Чонин будет слишком занят подготовкой к ритуалу.       Он расставляет свечи и камни в кругу, зная, что так защитит не себя, а скорее дом от буйства магических сил, которые круг как раз и будет сдерживать, чтобы новый виток силы не разнес стены или разбил окна. Потому что все же Чонин не ждет не только незнакомых гостей в виде заблудших духов, но и обычных пьяниц и мародеров, которые в эту ночь очень любят разгуляться, ему тоже не надо. Он призывает пламя на кончике пальца, чтобы зажечь свечи, и выдыхает, кладя гримуар рядом с ритуальным ножом, садясь на колени в центр круга. Он прикрывает глаза, стараясь выровнять дыхание, хотя бы перед самой полночью, чтобы ритм сердца был спокойным, пока он будет читать заклинание (ему, если честно, делать это в одиночку безумно страшно, но однажды это все равно должно было произойти) и вырезать руны на руках, выпуская старую магию и впуская в свои вены новую, которая должна будет помочь ему продержаться до полнолуния. Кажется, в этот раз до него не так долго, и он себе на собственной могиле клянется, что будет на общем шабаше.       Часто дышит, видя, как стрелка движется все ближе, и Ян тяжело выдыхает, поднимая глаза и разглядывая луну, которая скрывается за серыми облаками на небе, шепотом извиняясь за то, что он сейчас не со всеми, а здесь в одиночестве. Ему страшно, когда он тянет к себе ритуальный нож, обхватывая пальцами рукоять, сжимая ее сильнее. Нож удобно лежит в руке приятной тяжестью, он уже не раз делал это, даже помогал другим, потому что Чонин вырезает руны аккуратно и красиво. Но сейчас у него уже дрожат пальцы, а еще даже нет полуночи.       Нужно дышать. Просто успокоиться и сделать все, как обычно.       Даже когда устало падает в кругу, чувствуя, как льняные штаны напитываются стекшей по рукам кровью, и желая забыться совсем, но не может – у него все еще болит все тело, пытаясь принять новую магию, и для начало необходимо дать ей усвоиться и уже потом идти на свершение подвигов. И не важно, будь то просто подъем, чтобы дойти до ящика и переодеться, или же что-то грандиозное.       Чонин улыбается и пальцами стирает край круга, выдыхая наконец, когда перестает чувствовать какое-либо давление на голову. Теперь можно дать себе отдохнуть.       От того, чтобы клубком свернуться в кругу и просто уснуть, слушая костер в камине и вдыхая запах догорающего ладана и свечей, его отвлекает какой-то грохот снаружи. Причем такой, что влияет на самого Яна, заставляя даже приподнять голову и вскинуть бровь. На тихий вопрос «Что ещё?» дом содрогается от удара и Чонин с ужасом понимает, что громыхает вовсе не снаружи – это защита на его доме. Кто-то упорно пытается внутрь пробраться, и Чонин даже ругается, потому что у него сил только подняться, и то, схватившись за край камина. Цыкает, обжигая руку, но не обращает внимания. Это уже даже не больно. Он сглатывает, пытаясь хотя бы как-то увидеть сквозь стены, кто там ломится, но у него ни сил, не желания, если уж так честно, потому что он просто хочет сейчас выпить настойку для спокойного сна и лечь, помолившись перед этим у алтаря. Но подозрительно громкий стук в дверь заставляет его хотя бы взять в руки нож, перехватив удобнее и сжать сильнее пальцы на рукояти, чтобы точно не выскользнул случайно.       Дверь с петель слетает с таким грохотом и количеством пыли, что Чонин в камин вжимается, сглатывая и чуть не роняя из руки свой нож. Он не сколько напуган, сколько удивлен, потому что защита, которую может пробить только магические оружие или же чужое не менее сильное заклинание, сломана. Правда сломана. Ему бы выйти посмотреть, кто там, но в итоге ему даже шаг делать не надо. Просто. . .       Просто тот, кто позволил себе такую наглость сейчас валится перед ним, упав на пол, на ту самую нечестную дверь, без сознания. У него руки в крови, рядом упавший со звоном двуручный меч, а вся рука изранена глубокими царапинами. И, конечно, Чонин знает, что ему бы помочь, но даже подойти боится – этот незнакомый юноша, в порванной одежде, с накидкой и длинными вьющимися волосами, которые сейчас в пыли, ему не внушает доверия. Он дотягивается до метлы в углу, переворачивая, а после древком тычет тому в ребра, проверяя – очнется или нет. Убедившись, что тот точно не встанет, подходит ближе, опираясь о стену, и тем же древком легко отводит его голову вбок, чтобы разглядеть его. И на глаза попадается один кулон, на редкость знакомый, но от этого не менее раздражающий. Ян цыкает. Громко и недовольно. А после все же вздыхает, толкая того ногой и ставя дверь на место, стараясь пользоваться самыми крупицами магии, пока новая не до конца освоилась в его теле. На новую защиту времени нет, так что просто защелкивает все щеколды и завешивает цепочки, пусть от духов это никак не спасет. Но ему сначала надо немного хотя бы свыкнуться с магией, а не пользоваться ей тотчас. — Тупой ведьмак.       Чонин умудряется дойти до камина и разжечь его, после чего уже устало падает в кресло, откидываясь на спинку и прикрывая глаза, просто умоляя ночь пожалеть его. Он даже совершил небывалое – в ночь Самайна приютил к себе кого-то, хотя мог выкинуть обратно на улицу, подарить злым колющим уже ноябрьским дождям такой приятный подарок. Хотя сейчас он не особо уверен, что это была хорошая идея, особенно, когда смотрит на это бессознательное тело у себя на полу. Он знает, что его нужно раздеть, накинуть на него хоть что-то теплое, а еще лучше уложить рядом с камином, после чего еще и сжечь пару целебных трав, чтобы никакая хворь не прицепилась, чтобы наверняка. Чонину бы и самому себе заварить чай и надеть на ноги что-то теплое – по полу все еще стелется холодный воздух, кусаясь и заставляя Яна под себя ноги поджать. Он все еще смотрит на тело рядом, а после недовольно цыкает вновь, из горла даже рык почти что вырывается, когда заставляет себя встать и приняться за помощь.       Это все занимает около часа, за который он успевает разглядеть все шрамы на чужом теле, закутать его в шерстяное колючее одеяло, кинуть полынь и ромашку в камин и чайник, подвесив его над огнем, усадить юношу в кресло и обмыть его волосы и лицо от грязи, пыли и засохшей на скуле и лбу крови. Он даже симпатичный, думает Чонин, но это вообще последнее, что его сейчас интересует. Для начала хочется узнать какого черта он вообще вломился в его дом. На весь дом пахнет полынью и ромашкой, пока он промывает ткань от пыли, вешая над камином, снимает чайник, и садится обратно, надеясь, что сможет поспать хотя бы немного, хотя бы так.       В итоге, засыпает сидя, устроившись на подушке в кресле, поджав ноги, совершенно забыв про чайник, стоящий совсем рядом. Лучше было бы на кровати, но идти до нее у него нет сил. Совсем никаких. Поэтому просто вдыхает цветочный аромат, обнимая подушку и греясь теплом от камина.       Его противным скрежетом и грохотом будит что-то, упавшее на кухне. Чонин даже подскакивает, из-за чего чуть не падает из кресла, приходя в себя в самый последний момент. Он часто моргает, смотря за себя, а после чувствует, как у него совсем легко, буквально пару секунд, но глаз дергается. Прожигает чужую спину недовольным взглядом, сложив руки на спинке кресла и поджав под себя ноги, чтобы согреть их. За окном еще темно, но на часах уже около шести утра. Еще немного и можно будет спокойно выходить на улицу.       Обычно в Самайн Чонин в такое время еще спит сладким сном, завернувшись в одеяло, которое заботливо приносят сестры, лежа у негаснущего костра, но сейчас вынужденно зевает, потирая глаза и смотря недовольно на ведьмака, который хозяйничает на его любимой кухне, использует его любимые ножи и утварь, режет его любимые травы и вообще ведет себя так, словно это не он полумертвый прошлой ночью лежал тут на полу. — Эй, идиот, — Чонин подает голос и с удовольствием смотрит на то, как все почти падает из его рук. Был уверен, что он еще спит, явно. Ян усмехается, вскидывая бровь, а после ловко слезает с кресла и идет к нему, ничего не говоря, когда отпихивает и принимается резать сам, бормоча, что даже на это не способен – либо совсем мелко, либо слишком крупно. — Ты хоть что-то умеешь, кроме как махать мечом и убивать созданий ночи и чудовищ?       Чонин вскидывает бровь и, неожиданно для себя, обнаруживает приятный факт – он выше. Он правда выше ведьмака, стоящего рядом, который потерян и не знает, что ему делать. Ян на это только глаза закатывает и отправляет обратно к камину – так от него меньше проблем и не будет под ногами мешаться. Чонин готовит для него быстрый завтрак на скорую руку, пихая тарелку тому в руки и падая рядом, обнимая кружку и прикрывая глаза, чувствуя себя максимально некомфортно. Не потому что он смущается, а потому что рядом с ним сидит потерянный абсолютно ведьмак, который ест, не сводя глаз с Чонина, словно пытается залезть в душу одним взглядом. Нет, ему, в принципе, все равно, но просто немного действует на нервы. — Ты хоть разговаривать умеешь? Или ты немой? — делает глоток, чувствуя, как желудок отзывается недовольным голодным урчанием, но игнорирует это довольно уверенно, пока выжидает чужого ответа. Знает, что это может быть и впрямь грубо было, называть его так, ведь он может на самом деле оказаться немым, но юноша в ответ мотает головой, ставя тарелку на небольшой столик, сцепляя пальцы и упираясь локтями в колени. — Кто ты? — Чонин негодующе хлопает глазами, потому что это правда удивляет. Он ни назвался, ни извинился за вторжение, ни, даже, хотя бы сказал спасибо за то, что он не выкинул его наглый зад на улицу и даже накормил. Нет, просто вот так в лоб задал вопрос, прожигая его взглядом. Чонин ничего лучше не находит и смотрит точно также в ответ, думая, что это все похоже на плохую комедийную постановку, которую организовывают в центре городка, чтобы посмешить народ. Вот только не смешно совсем. — У вас, ведьмаков, не только с мозгами, но еще и с манерами плохо? Хотя зачем я спрашиваю, это очевидно, — закатывает глаза, закинув ногу на ногу и поправив челку. — Оглядись, поройся у себя в голове, чтобы найти мозг, и, может быть, тебе это что-то даст.       У Яна никаких ресурсов на подобные разговоры, еще меньше на то, чтобы на них как-то реагировать и, тем более, участвовать в них, потому что мало того, что он спал от силы ну часа три, может четыре, Чонин не смотрел на часы, когда укладывался спать, но сути того, что он безумно сонный и уставший после выматывающей ночи, это не меняет. Ведьмак и впрямь оглядывается, заставляя Чонина сделать весьма выразительный глоток, показывающий его недовольство к сложившейся ситуации. Он встает, обходя весь дом, иногда что-то трогая, из-за чего душа хозяина от раздражения мечется во все стороны. — Ты ведьма? — Колдун, гений. Но да, суть та же. — То есть еретик? — Чонин даже усмехается, потому что это уже не плохая комедия – это уже просто какая-то непонятная ему затянувшаяся шутка. Ну или есть вариант, что ему последние остатки мозга сожрали или выбили чудовища, и тогда Чонин может не только понять, но даже посочувствовать, потому что тогда это правда печально. — От еретика слышу, придурок. Ты не лучше меня. Но все же, напоминаю, пусть и магия, даже черная, мы с церковью никогда не собачились. Они первые начали, — хмыкает, пожимая плечами и вскидывая брови, не выдерживая и щелкая пальцами, довольно смотря на то, как отшатывается от шкатулки юноша, когда рядом с замком зажигается искра пламени. — Звучишь как ребенок. — А ты все еще как на редкость паршивый ведьмак, не знающий ровным счетом ничего о своей работе, так кто из нас более прав? — Чонин усмехается, и юноша наконец задает вопрос, который хоть как-то относится не только к категории очевидных. — Как ты узнал, что я ведьмак? Только из-за кулона? — в ответ, получив кивок, наконец садится обратно, смотря на Чонина и словно оценивающе думает – говорить своё имя или нет. — Я Чан. — Вау, приятно наконец познакомиться. И нет, тебя ещё выдал твой меч и одежда. Сложить всё вместе не так уж и сложно, — Ян фыркает, но руку не протягивает – только делает еще глоток, выпрямляя спину и облизывая губы. Он довольно усмехается, смотря на него и подаваясь ближе, совсем немного, пока упирается в подлокотник рукой. — Ян Чонин.       Чонин честно не знает, что от его нового знакомого (хотя для него он скорее выглядит, как щенок, которого он подобрал на улице) можно ждать, но все же знает, что в этом доме у него власти больше. Честно, он даже не знает, почему этот ведьмак все еще не собрал вещи и не стоит у двери со словами, что он уходит искать себе работу дальше. Ведьмаки, вроде бы, всегда такие – им лишь бы найти чем заплатить в баре, напиться и валяться где-то, вот примерно также, как вчера Чан этот делал у него буквально на двери. — Ты не собираешься. . . Ну, не знаю. Проваливать? — это, конечно, очень прямо, даже слишком, но уже лучше так, чем тянуть сто лун, пока Чан не соберется и не встанет сам. Ему отвечают неоднозначным пожатием плечами. То есть, ничего. Удивительно. Если он опять забыл, как разговаривать, то Чонину явно придется из него слова вытаскивать. Потому что он не намерен быть бесплатной таверной, даже для такого симпатичного парня. Даже для такого парня с таким красивым телом. — Мне нужно несколько дней на восстановление, если ты не против. — Несколько это сколько? — Дня три. Может, четыре.       Чонин окончательно расслабляется в кресле, цыкая и сжимая сильнее кружку в пальцах, думая о том, что для него это будут очень долгие несколько дней, пока смотрит на Чана, который перебирает его камни, лежавшие до этого на столе, в пальцах и крутит кварц, разглядывая их на свету свечи. Чудовищно долгие.