So I Embrace the Terror

И кошмары все так же лишают его снов — прокрадываются в сознание из раза в раз; и рвут когтями и без того хрупкие частицы прошлого. Дорога в пустоту едина — в бесконечном всепоглощающем безумии искажает воспоминания и лица прохожих людей: они смешиваются в один бесконечный ком, из раза в раз, и муки с криками раздаются в висках трелью треглавых воронов. «Никто не услышит твоих криков», — монотонно звенят невидимые цепи, да сдавливают горло до синеющих полос и алых вмятин. И очередное безнадежное утро встречает далеким шумом у главной улицы — тени подталкивают его вперёд. С рассветом первые лучи солнца колющими иглами вбиваются под кожу — стягивают алыми нитями марионетки, да сковывают кандалами руки. Привычная улыбка легко возникает на губах — перед глазами чёрные пятна густой крови; и каждый поклон, каждый короткий кивок головой — ответная насмешка. Кэйа думает, было бы лучше, сгореть изнутри дотла; было бы лучше, утащи его тени на самое дно. — Ты с патруля, верно? — и голос Итэра чересчур заботлив и отчуждён одновременно — звучит за пределами сознаний. Пальцы дрожат, рваными движениями зарываются в ворох меха, цепляются за воротник, и Кэйа скалится в улыбке. — Так скоро? — его голос совершенно ровен, и сердце гулко грохочет в глотке. Итэр улыбается: так ярко и тепло, что Кэйа не знает, как осколки старинных витражей ещё не коснулись его лица. — Не то чтобы я не скучал по тебе, — прикрывает он глаз, и взгляд чувствует насквозь — холодный, вспарывающий вдоль грудной клетки, — Кто твой попутчик? — и лениво переводит взгляд. Кэйа знает, в Мондштадте в глаза не смотрят — до тех пор пока среди них не окажется чужак. И кровь холодеет в секунду. «Это все плохая судьба», — шепчет терновый венец в чужих глазах. И волны с размаху ударяются о голову. Кэйа сглатывает ком; и существо напротив по-звериному склоняет голову в бок — все вглядывается своими бездонными глазами в чёрную пропасть. — Ты же знаешь, — Итэр вскидывает голову к небу, — время здесь до сих пор мне чуждо, — и воздух вокруг него плавится в доверии. В короткой тишине уши закладывает бурлящей кровью — она вскипает темными пузырями раскалённого металла; и Кэйа отстранённо хмыкает. — Стало быть, не один я вижу чужие секреты. Смертные жизни — сочетания синих и чёрных цветов; и порождение с кровью Бездны напротив горит лишь красным — предупреждающе вопит об опасности. Сяо полон ошибок: совершенных и упущенных. Благословленного архонтами хранят ветра и скалы; потухшее сияние звезды — последняя капля чужой крови — конечный грех. Ли Юэ в защите не нуждается — веками стёртые назад истории и войны не больше чем сказания простых людей. За мирскую жизнь теперь борются люди сами: сами принимали в руки непосильную ранее ношу; сами брали поводья в свои руки; сами отталкивали высших прочь. И Сяо пристальнее всматривается в лёгкую дрожь тонких пальцев. Что же такое ошибка: упущенная жизнь; убийство; невнимательность. У Сяо тысячи примеров за спиной; и сейчас перед ним одна из них, одна ошибка — природы, и, возможно, его самого, раз существо напротив ещё дышит, ещё мирно живет в родном, почти что, городе. Чужакам здесь нет места, и чужие глаза высказывают преданность своих слов слишком ярко: для коренного жителя, для простого человека. Но Сяо молчит, лишь не сводит взгляда; и Итэр зачем-то хватает его за рукав. — Помнишь, я хотел показать тебе город, — его голос разливается спокойствием в ушах, — Самый первый, что я встретил здесь. Слово «Здесь» имеет гораздо больший смысл, чем все существование Сяо и Тэйвата в целом. Путешественник из других миров не остаётся в итоге нигде, и волочит за собой груз прожитых грёз. И Сяо отрешённо кивает, невесомым шагом скользит по гладкому камню дорог. Кэйа бы попросил вспороть ему горло сразу, без лишних ожиданий и тревог, но вместо этого стремительно срывается с места к воротам: ему бы слиться с местностью, сбежать за пределы города. У моста Лоуренс окрикивает его, и Кэйа вздрагивает всем телом — холод колючими шипами пробегает по позвоночнику. — Сэр, у меня новости, — отчеканивает он заученным до мозолей на языке тоном. Кэйа кривится в ухмылке; и в глазах блещут рваные раны по чужому телу и брызги багряной крови, горячее пламенного цветка. Кэйа незамысловато дергает кистью руки, и страж продолжает. — Кажется, хиличурлы собираются в долине ветров, — он говорит почти шёпотом, и страх возникает в глубине зрачков, — Вы же помните, что стало с той статуей архонта, путешественник.. Кэйа обрывает его на полуслове. — Довольно, — в горле будто бурлит кровь, которую то и дело хочется сплюнуть, — Передайте действующему магистру, я разберусь, — уголок губ дергается, и Альберих разворачивается на пятках — под подошвой гулким шорохом трепещет мелкая дорожная галька. Утреннее солнце сияет за его спиной, и, как сделал бы отец, провинись он, сдавливает плечи — лжецам никогда не бывает покоя.