So I Embrace the Terror

В соборе тихо — витражи на высоких стёклах сияют бледно — такой же пустотой, что живет и копошится внутри целую вечность. — Это было безрассудно, — соглашается с ним Джинн. И Кэйа думает, было бы лучше ответить — нечто пожёстче и язвительней, думает, было бы лучше — умереть там, рядом со статуей чужого Бога. Но решает промолчать. Кэйе плевать, откровенно и честно, и пока его раны залечивают лекари, сам он желает себе только смерти — скорой и мучительной — потому что заслужил. Барбара приподнялась и взглянула на чужое лицо — сплошь без эмоций, бледное даже для своего оттенка кожи, и наспех наложила повязку поверх вытянутой раны на руке. Кэйа молчит; в затянувшемся чёрным полотном небе что-то дышит ему в шею. Все было бы не так плохо, умри он раньше — смог бы избавиться от кошмаров — вся злость и боль исчезнут следом. Кэйа думает, он видел дьявола, Кэйа думает, ему стоило пожать руку. Темнота привычна, уже не пугает годами — Кэйа думает, встреть он Свет, он бы заставил объясниться: заставил бы ответить на вопрос: где был Он, когда хотелось измениться. — Будь осторожен, — просит Барбара одними губами, и возникшая улыбка на губах не больше, чем отражение боли и слез. Ливень сильный, и ветер не уступает ему — закручивает торжественные флаги в узлы и заставляет стоять без работы мельницы. Кэйа промокнуть до нитки не боится — родная стихия решает за него — мелкими всполохами ограждает щитом от массивных капель. У штаба Ордо Фавониус стража суетится — покидают пост по указу шторма. — Как Вы, сэр? — интересуется Хоффман, и Кэйа затылком чувствует пламя. Альберих кивает молча — этого достаточно. Хоффман, получив ответ, удаляется, и доброжелательная улыбка слетает с губ мигом — уходит в напряжение и отчуждённый холод. Синяки на шее болят, и ночь стучится в окна — в грозу небо чёрное, без просвета. Единичные молнии не освещают и половины комнаты. Небольшая настольная лампа на прикроватной тумбочке — единственный свет. Кэйа благодарен и ей. Рыцарские покои на втором этаже, и в каждом углу коридоров мерещатся тени. Уснуть без кошмаров не выйдет — Кэйа знает наверняка — уже проходил, проживал. И тень за окном жаждет чужого сна — все желает добраться до своей жертвы, да поразмыслить: стоит ли опасаться. Существо Бездны потенциально опасно, и Сяо кладёт руку на чужую голову — и человек, кажется, почти не дышит в своём сне — темные волосы растекаются волнами. Вкус кошмара тает на языке горечью, завлекает интересом; и Сяо склоняет голову на бок решается проверить, возможно, помочь. Его затягивает туда резко — с неестественной болью в грудной клетке. Дорога длинная, вспаханная сотнями повозок и карет; торговцами ли различных диковинок; простых людей ли. Здесь разум существовал иначе; здесь каждый спрашивал себя: был ли жив, был ли убит или однажды рождён. Здесь в безлунные ночи блуждали дикие звери без лик, светили выжженными глазами пустоту. Широкий хвойный лес медленно редел — небо заполнялось густыми облаками чёрного дыма, и ветки давно погибших деревьев лысели на глазах — сгорали в невидимом пламени. Мощные корни — связанные между собой плотной цепью под землей, жадно впивающиеся в почву, как человек цеплялся бы изуродованными ногтями за последние крупицы своей ничтожности жизни. Перешагивая через них и сажу, Сяо с удивлением заметил, что воздух становился легче и тяжелее одновременно — с каждым шагом, каждым движением тело будто погружалось на метры в сырую волокнистую землю. Трава высокая, все прижимается к земле бессмысленными черными пластами — молится несуществующим божествам о последних каплях жизни, и молится до сих пор; деревья листвы лишены и вовсе — их стволы больше напоминают изогнутые линии выплавленного неопытным кузнецом металла; кора осыпается зеленеющей трухой, издавая глухой скрип — словно раскачивается из стороны в сторону, да напоминает стон наконец освобождённого от мук мертвеца. Воздух пах гарью — то ли от ядовитой местности, то ли от человеческих тел, тех самых, что такими же выжженными глазами смотрят вслед и исчезают миражами стоит их коснуться. Почти впервые было откровенно страшно, почти впервые не было выхода. Почти. Сяо знает каково, когда густые цепи пластами связывают тело; знает, когда сжимают до треска костей — прочувствовал в прошлом сам. Чужой сон из раза в раз отправлял его в одно и тоже место — в самое начало бесконечного пути, и чужие тени снова тянули свои высохшие руки с когтями к лицу. Казалось, проходили минуты, часы, недели. Копошение тихое, еле доносится до ушей; гораздо громче трещит невидимое пламя — сжигает все больше и больше тел — знакомых и чужих; родных однажды, и совсем далёких. Сяо видел, чувствовал, как человек бездны ещё ребёнком, ещё мальчишкой однозначно был готов выгрызать плоть у трупов, лишь бы найти выход, увидеть свет — не тлеющих обугленных частей, а чистого солнца; да глотнуть воздуха свежего — лишь бы не пропитанного дымом. Чужое лицо израненное ссадинами кошмаров, руки изрезаные когтями существ; и вместо тысячи ответом — прикосновение губ. Кэйа думает: не то поцелуй ангела, не то укус змеи. И вскакивает в постеле. Разгоряченная кровь скользит по его ранам и шее — Альберих царапает ее ногтями в состоянии испуга, и подрывается с места прочь — отправляется на поиски единственного человека, который смог бы дать ответ. — Что-то случилось? — но вместо испуга путешественник по мирам сонно протирает глаза. — Кто твой попутчик, Итэр, — Кэйа сглатывает; и сдерживает звериный оскал и дрожь. — Я не сказал в тот раз? — Итэр удивляется действительно искренне; и Альберих чувствует как под кожей разгорается очередная порция ужаса. — Я, кажется, прослушал.