Неправильный шантаж

      С первого этажа звучал довольно лёгкий джаз. Дорогая мама наверняка танцевала там, как всегда восхищая всех окружающих. — I know, I know I've let you down I've been a fool to myself I thought that I could live for no one else       А вот со второго классика была практически не слышна, но её позитивно-тоскливый звук импонировал больше, чем энергичный джаз. Каждая нота словно поднимала давно затаенную грусть, не отказываясь от чего-то, чего ей не хватало, как давно принятая боль. А ещё ей не доставало других скрипок и ударных, Адриан играл на пианино партию, выдранную из огромной композиции. Кто-нибудь слишком мудрый бы заметил, что его музыка звучит так, будто кто-то играет на пианино грустную и иронично-веселую песню. Это не его песня. Поэтому Феликс был не удивлён, когда услышал слова на родном языке, так не подходящие интонации: — But now through all the hurt and pain Its time for me to respect the ones you love mean more than anything.       Точно. Это Адриан, он не живёт прошлым и уж точно не хочет плакать в объятьях матери. Феликс не понимает, почему этот в целом глуповатый парень настольно оптимистичен.       Дверь закрылась не полностью. Момент настал. То, для чего Феликс приехал в этот одиноко стоящий особняк к не менее одиноким его жителям, наконец-то, свершится. Чёртов Агрест пытается скрыть то, что между делом забавляется уничтожением Парижа. Феликс умеет выводить людей на чистую воду, потому что он — лучший. Лучше недоумка Адриана, лучше сверстников в лицее, лучше всех, кого знает.       Внутри никого не было. Ни души. То есть, где-то здесь есть тайный проход? Зачем это Агресту? Для превращения в Бражника? Или каких-то других не менее загадочных целей? — So with sadness in my heart I feel the best thing I could do is end it all and leave forever.       Феликс подходит к портрету сестры матери и снова отмечает, что они почти одинаковы. Он едва помнит эту женщину, но всё ещё знает, кто из близняшек лучше, а оттого и любимее. Интересно, что чувствует Агрест, когда смотрит на оригинал настоящей сестры Грэм де Ванили. Это глубинная, скрытая похоть из-за близкого сходства? Или то печаль? Отчаяние? — What's done is done, it feels so bad. What once was happy now is sad. I'll never love again. My world is ending.       Феликс знает, что обычно за портретами хранятся секреты — как за людьми, изображенными на холстах, так и за рамками искусства. А Агрест, судя по всему, любитель и того, и другого. — Что ты ищешь, Феликс? — резко сказал Агрест, и парень одернул руку. Оборачиваясь лицом к незванному дяде, он накинул на лицо приятную, невинно-милую улыбку, от которой таяли все взрослые. Пока не обнаруживали настоящего Феликса за ней. — Вас. Я бы хотел узнать вас получше, дядя.       Он не хочет видеть его никогда. Но надо.       Последнюю его эмоцию Феликс не смог распознать. Изначально приглушённые эмоции Агреста и так было сложно уловить, но в этот раз слишком, даже для сведущего Феликса. Дядя всегда спокоен снаружи и беспросветно эмоционален внутри. Хм. — И как я должен это понимать, Феликс? — ещё сильнее старается выглядеть строго, настолько, что становится невыносимо смешно. Не сможешь обхитрить, только не его.       Феликс благодушно ухмыляется, нет, просто улыбается, всё так же мило и красиво, и плавно моделирует хитрый, затаённый намёк на искреннее выражение заинтересованности. Скольких часов ему стоило выглядеть натурально, чтобы даже такой осторожный манипулятор, как Бражник, поверил в эту игру. Ни разу не смущённый мужчина не реагирует, уж кому, как не ему, умело игнорировать повышенное внимание к своей персоне, тем более, ему, Бражнику со стажем, отличить подлинные эмоции от придуманных труда не составляет. Но знает ли он, что способность к актерской игре у всего рода Грэм-де-Ванили неимоверно высока? Чувствовать роль, а не играть её, каждый член их семьи умеет с младенчества. — Просто, знаете, — застенчивый румянец, глядя на который невозможно сказать, что парень хоть когда-то в жизни лгал. Абсолютная невинность, — мне было так совестно брать без спросу что-то ваше, мсье Агрест, но я не мог отказать маме, — кроткое потирание руки, стесняющийся взгляд.       Полное обезоруживание. Смутить и вывести на чистую воду, заставить совершить ошибку, и Агрест будет как на ладони. Только немного подкрутить, пожалуй, так… — Она попросила меня вернуть фамильные кольца, и был только рад помочь. Но, наверное, — виноватый взгляд из-под чёлки в чужие беспросветно холодные глаза. Нет, шансы ещё есть, — вам они тоже дороги, как напоминание, как единственное, что осталось от мадам Агрест, — наконец, лёд тронулся. Хрупкое место найдено, теперь — расширить зазор и по нему провести добивающий выстрел. — Я понимаю, нет, правда! Мой отец, — Феликс выдержал драматичную паузу и быстро покачал головой, словно желая забыть то, о чём сказал, — не важно. Просто скажите, как я могу загладить свою вину, пожалуйста.       Сомнение поглотило какую-то часть взгляда Агреста-старшего, и Феликс затаил дыхание: всё или ничего. Ладно, здесь он преувеличивает, в случае промаха он потеряет не многое, разве что едва построенную репутацию в глазах дяди. Что мелочь, особо в сравнении с предыдущими попытками Феликса играть.       Задумчиво отклоняет взгляд вниз, а значит, почти сдался. Необходим маленький толчок, чтобы забрать весь куш себе. — Всё, что угодно, дядя.       Глаза за непроницаемыми стёклами очков загорелись недобрым взглядом, и Феликс понял, что что-то в плане пошло не так. С каждым шагом, делаемым Агрестом-старшим, парень отступал назад. От дяди ощущалось непонятное чувство предвкушения, слишком яркое и резкое для Феликса, привыкшего к полутонам. Однобокая улыбка оживила строго вытесанное ожесточением лицо, и привычное победоносное торжество хитрости обаятельного юноши смеркло, как свет из окон исчез в тени чудовищного роста Агреста, подошедшего вплотную. — It all returns to nothing, I just keep letting me down, letting me down.       Адриан, ну или автор, написавший песню, прав. Феликс Грэм-де-Ванили действительно подвёл себя, ошибившись. Дядя, хотя никаким он образом не считал Агреста-старшего дядей, оказался сложнее, чем парень подозревал, а оттого, признаться честно, интересней. Раунд ещё не окончен странными выходками мужчины, Феликсу ещё есть куда бороться за свою семью. Только эта решимость истлела в прах, едва неприятная тонкая улыбка дяди исказилась, осклабилась в жуткое подобие ухмылки, а жёсткая рука опустилась на блондинистую голову, пока что слегка оттягивая волосы назад. — Всё, что угодно… — едко произнёс Габриэль, смакуя чужой страх и свою власть над ним. Какое же это, пожалуй, ненасытное ощущение. «Он сошёл с ума. Агрест, блядь, буйно-помешанный террорист без чувства самосохранения. Заключать контракты с ним — чистое безумие», — в холодном поту продумывал Феликс, пытаясь брезгливо не отодвинуться от ласкающей его руки.       Неосторожный взгляд, отчего Агрест вспыхнул непонятным жаром вновь…       …И мужчина потерял контроль. С тяжело бьющимся сердцем, бешено качающим кровь по венам, он отвернулся и выдохнул, пытаясь успокоиться. Во-первых, что за херня происходит, а во-вторых, Натали, до этой поры не сильно обращавшая внимание, обеспокоенно подобралась на кровати, намереваясь встать и подойти. Нет, сейчас она не помощник, да и объяснить, почему сентимонстр-Габриэль без видимой на то причины перестал подчиняться воле настоящего Агреста, он не мог по причине собственного непонимания. Тем не менее, тактильные ощущения продолжали поступать, и именно это поспособствовало учащению и дыхания, и стука крови в ушах, крайней степени негодования до покраснения, незаметного под маской, и полувставшего члена, лёгкую выпуклость костюма Бражника, которую Натали не успела заметить в полумраке помещения. Сбой сентимонстра мог привести к краху репутации, к тюремному заключению, когда Феликс освободится от общества сенти-Габриэля, к лишению родительских прав, талисмана и возможности вернуть Эмили! Но и отозвать амок Агрест-старший тоже не мог, это стало бы фактическим доказательством личности Бражника. Разве что Чудесное Восстановление Ледибаг отменит ущерб, но это даже не смешно. Другого выхода не было: ему оставалось лишь наблюдать и получать мерзкое, липкое удовольствие. Как отвратительно. До тошноты и боли отвратительно. — Что-то пошло не так, Натали, — детрансформировавшись, мужчина понял, что ощущения едва ли притупились, а женщина пытливо нахмурилась, начав продумывать варианты. — Вы можете направить сентимонстра сюда и самостоятельно решить проблему вместо него, всё же план с использованием моего Камня был не идеален, — предложила она, слабо улыбнувшись. Никто не идеален, говорит она, и это слишком реальная правда. — Рискуя всем… — Но риск стоит того. «Нет, маленький паршивец слишком опасен, чтобы беспечно к нему относиться. Рискну — и всё напрасно», — подумал бы он, если бы действительно шёл сейчас решать недоразумение с Феликсом. Только на повестке дня стоял план пойти не в кабинет, а в куда более насущное место.       Личные комнаты Габриэля Агреста — святая святых, куда есть ход только самому хозяину и парочке горничных. Каждый миллиметр помещений словно застыл в вечности, ожидая хозяйку этих мест. Сдвигать её безделушки кому-то постороннему — худший на свете грех.       Габриэль стоял у окна, прислонившись горячим лбом к прохладному стеклу, оставляя влажные и холодные следы пота. Он чувствовал всё, что происходило в его кабинете, каждый сантиметр, каждый судорожный вздох. О том, что было хуже — раскрытие Бражника или обвинение в изнасиловании несовершеннолетнего — он не думал, лишь старался совладать с возбуждением, граничащем с помешательством.       В кабинете Габриэля Агреста тоже было жарко, но только одному. Точно не Феликсу, стоящему на коленях и прижатому к картине Эмили Агрест. Парень, судорожно втягивающий воздух в перерывах между грубыми толчками, заставлявшими биться головой о холст, давился вторгающимся в его широко раскрытый рот членом. Он задыхался и задыхался сильно, оглашая булькающими звуками этот безразличный кабинет. Его зелёные похожие глаза были залиты слезами, кривыми дорожками стекающими по щекам, смешиваясь в конце концов со слюной и слизью, капающими на шею и когда-то строго-изящный костюм. Он не плакал, нет, но красные глаза немо смотрели наверх, к лицу монстра, что не обращал внимания на парня. Мужчина, опираясь рукой о золотую картинную раму, взирал на Эмили Агрест, её святое изображение. И улыбался.       Сюрреалистично. И оттого ещё страшнее. Тошнота подступала к его горлу, кислый вкус подступал к корню языка, и он был готов отозвать амок, лишь бы не ощущать всё это, и только образ жены, стоявшей перед его взором, заставлял терпеть и нервно хватать воздух ртом. Нет, ещё не время. Нельзя. Её же глаза, только на лице Феликса.       Нет. Он не может видеть эти глаза в агонии. Щёлк — и видения исчезают, оставляя лишь липкий привкус отвращения. Отражение в окне видится монстром, смотрящим в ответ с гневом. «Ты допустил это. Ты, как и всегда, виноват во всём, ты — монстр. И ты знаешь, что не заслуживаешь прощения.»       Он знает. — I wish that I could turn back time 'Cause now the guilt is all mine I know we can't forget the past You can't forget love and pride Because of that, it's killing me inside       И лишь бы Адриан не узнал ничего.       В холле к нему подбежала Хлоя Буржуа, что-то требовавшая от него, и Габриэль не глядя отмахнулся от неё словами: — Не сейчас, мадмуазель Буржуа. — Но вы должны меня выслушать! — ещё топает ногой, слишком громко практически визжа в своей нетерпимой страсти высказаться. — На вашу вечеринку прошла… — Хлоя, — он практически не видит её, — ещё слово — и твой отец запрёт тебя до конца твоих дней в золотой клетке отеля.       Тишина её ответа послужила достаточным основанием для игнорирования её желаний.       Дверь в его кабинет была закрыта, но для него, хозяина этого дома, это не было проблемой. Внутри, в кабинете, было тихо и спокойно, практически как и требовалось, только приглушённые рыдания у портрета были чем-то из ряда вон. Не часто в этом особняке кто-либо плакал, ведь хозяин не любил ничьих проявлений слабости, в первую очередь — своих. — Феликс?       Рыдания усилились, пацан в панике забился подальше от чужого голоса, пряча голову в кольце рук. — Не подходите! — заплаканным, срывающимся голосом просипел Феликс, слыша звуки шагов. — Феликс… — он приблизился, глядя на дёрнувшегося прочь парня, — всё в порядке?       Грэм де Ванили рассмеялся, кашляя в моменты нехватки дыхания, его зелёные-зелёные покрасневшие глаза теряли капли слёз, и Габриэль ощутил силой талисмана отчаяние. — И вы спрашиваете меня?! Вы — Бражник, вы — монстр, и вы... — Феликс, — подойдя ближе, он ощущил запах, который ни с чем не спутать. Находить слова оказалось... невыносимым. — Есть что-то, чем я могу помочь? — Мне ничего от вас не надо, — дрожащим голосом отозвался Феликс и спрятал лицо в ладонях. — Отстаньте от меня. Вы! — только обессиленно выдохнул он и замолчал. — Послушай, — тихо произнёс Габриэль и коснулся подрагивающей от слёз светлой макушки. — Не трогайте! — вскрикнул Феликс и, всё ещё пряча наверняка красное лицо, поднялся на ноги, покачнулся в сторону мужчины и бросился из кабинета вон, оказываясь быстрее, чем Габриэль мог его остановить. — Он всё расскажет, — встревоженно пискнул Нууру, вылетая из потайного кармана чёрного пиджака. — Не думаю, — всё так же тихо говорил мужчина, устало потирая переносицу после того, как поднял очки на волосы, — это всё... — протяжный вздох, оставляющий неозвученную мысль в покое.       Феликс шёл по лестнице наверх, утирая слёзы и дёрганно улыбаясь. Тяжёлое чувство отчаяния стиралось вместе со влагой из глаз, так проникновенно сыгранной. Теперь Габриэль был должен всё, что угодно именно Феликсу, пусть и метод достижения был весьма сомнительным.       Сенти-Габриэль, сошедший с ума. За мгновение исчезнувший сентимонстр — вот, что вызвало страх и отчаяние в Феликсе, вот, чего он боялся все те годы, которые успел прожить. Судьба, которую он наследует. Судьба, которой ему не избежать.       Его палец методично гладил гладкую поверхность кольца, скрытого в его кармане. Судьба, на которую он теперь мог повлиять.