Не привязывайся!

— Стильная вещица, милашка! — Клэр с неприкрытым восхищением оглядела с головы до ног крутящуюся у зеркала демоницу в платье цвета фуксии. — Присмотрела вчера в одном магазинчике. — Разумеется, подробности покупки Мими решила умолчать. — Знаешь, я выросла в семье, где не любили ходить по магазинам. В детстве мама покупала мне по паре платьев на каждый сезон. Причём превосходного качества — проще было вырасти из них, чем сносить. Поэтому шоппинг стал моей отдушиной. — Я, наверное, могла бы назвать танцы своей отдушиной, но проблема в том, что для меня танцы это нечто большее, чем хобби, или то, чем я хочу заняться, когда появляется свободное время. Они для меня целая жизнь, и я уже не знаю, как бывает по-другому. Сама жизнь — это бесконечный танец. Если ты не танцуешь, то музыка твоей жизни играет зря. — И ты планируешь всю жизнь провести на сцене под светом софитов? — Едва ли это возможно… — Произнесла шатенка с едва уловимой грустью в голосе. — Даже самые трудолюбивые и талантливые танцовщицы однажды дают своё последнее выступление, навсегда уходя в тень кулис, и лучше сделать это, пока ты ещё на пике формы, чтобы не вызывать жалость и злорадство. Хотя, иногда мне кажется, что всё это обойдёт меня стороной… Перестают танцевать не потому что стареют. Стареют, потому что перестают танцевать, а ещё удивляться и радоваться жизни! — Клэр ненадолго замолчала, словно удивляясь собственной мудрости. — Так, милашка, что-то я заболталась, должно быть, такси уже подъехало. — Она суетливо бросила в сумочку тушь и поспешила на выход, пропуская вперёд гостью.

***

Театр Минскофф находился в самом сердце Таймс-Сквер. Он был далеко не самым большим на Бродвее, его интерьеры не могли похвастаться особым размахом и пышностью, но удобное месторасположение, превосходная акустика и разнообразный репертуар неизменно привлекали в его стены преданных зрителей и гостей города. Мими заворожённо наблюдала за действом, разворачивавшимся на сцене. Это была фееричная сказка для взрослых: о любви, дружбе и запретах, которые порой так приятно и даже жизненно необходимо нарушать. И вот уже что-то в ней самой как будто бы поменялось. Хотелось быть здесь и сейчас, отринув все заботы и тревоги. Все они и вправду остались там, за стенами театра. А здесь всецело царило искусство и ничему иному не было места. Демоница смотрела на сцену из зрительного зала, и кажется впервые за прошедшие дни дышала полной грудью. Словно ушло что-то, что доставляло муки и с плеч спал огромный груз. Но как только прозвучали последние аккорды арий и артисты выстроились на поклоны, обласканные несмолкающими аплодисментами толпы, всё вновь встало на круги своя. Вернувшаяся реальность третьего дня с прежним усердием отравляла душу, и светлая улыбка моментально стёрлась с лица Мими. — Что с тобой, милашка? Во время обратной дороги ты не проронила ни слова. Не понравился спектакль? — Добравшись до квартиры, первым делом спросила танцовщица. — Нет, что ты! Сюжет оказался совсем не банальным, актёры буквально вживались в роли, а музыка заслуживает величайших похвал! Передай своему отцу моё искреннее восхищение. — Передам, будь уверена. — Коротко согласилась Клэр, не сводя с гостьи внимательного, даже выжидающего взгляда. Долго выдерживать этот взгляд Мими была не в силах. Демоница помяла длинными ноготками ткань своего платья и уже собиралась спрятать руки за спину, когда шатенка еле-еле успела перехватить их. Она нежно пропустила свои пальцы между её. — Мэдди, милая… — Танцовщица как и при их первой встрече приподняла одним пальцем подбородок Мими: так, чтобы их глаза встретились. Несколько секунд вдохов-выдохов в неестественно горячем воздухе нью-йоркской квартиры. …И потом они поцеловались. Мими чувствовала чужие торопливые пальцы в своих волосах, в то время как её собственные пальцы сжались на талии Клэр под влажные звуки этого долгого поцелуя. Несмотря на то, что для демонов границы «правильного» эфемерны и размыты, Мими отдавала себе отчёт, что происходящее с ней сейчас было чертовски неправильно. Но тем не менее, поцеловать Клэр показалось чем-то единственно правильным в сложившейся ситуации. Последней правдой во всём белом свете. Танцовщица отстранилась первой, всё ещё чувствуя непонятную для неё малиновую сладость приоткрытых губ напротив. Между сладостью этих губ и всеми сладостями, что она когда-либо пробовала за свою жизнь разница была — как между целым океаном и крошечной лужицей. — Это… Прости, Клэр. — Демоница покачала головой. — Я… — Она прикрыла глаза и разочарованно запустила пальцы в белокурые волосы, получив слабое подобие испытанных только что ласк, и выдавила: — Прости меня. Шатенка наклонившись к гостье, привлекла её к себе и горячо прошептала в её песочные кудряшки: — Не извиняйся, мне понравилось, но давай не будем останавливаться на прелюдиях, милашка! — И Мими прильнула к ней, их губы соединились вновь. Девушки чувствовали дыхание друг друга, целовались безо всякой неловкости, страстно, без возможности отстраниться. Оказавшись на кровати, Клэр положила руку на живот демоницы, нависнув над ней, скользнула ладонью ещё выше. Мими гладила её по спине, по длинным каштановым волосам. Тонкие пальцы танцовщицы поползли вверх, задирая платье. Нежное касание, возбуждённая грудь. Губы влажные и тёплые, вздохи громкие и пылкие. Ноги сами раскрылись вширь. Мими притянула Клэр к себе, вновь поцеловала, в щёку, в лоб, в губы. Клэр прижалась к ней всем телом, горячим языком обвела ушко, впилась губами в шею. Пальцы её продолжали настойчиво исследовать все потаённые места, щедро одаривая будоражащими прикосновениями, и демоница отвечала ей сдавленными стонами, движениями бёдер навстречу… Когда всё закончилось, они лежали в обнимку, восстанавливая дыхание и очерчивая ладонями контуры лиц. — Вот бы эта ночь не кончалась. — Произнесла танцовщица, повернув голову к Мими. Демоница улыбалась, но как-то печально, глаза её блестели, сердце забилось чаще, она потянулась вперёд и осторожно коснулась кончиком своего носа носа Клэр. «Вот бы эта ночь не кончалась…» Они пролежали так, в объятиях друг друга, пока над городом не зажёгся перламутровый рассвет, знаменуя конец третьего дня, «точки невозврата», как его по-другому назвал Адмирон.