Сломлен и разбит

      И Корво…       Казалось бы, и Далила мертва, и Берроуз остановлен, правление Колдуинов в безопасности. Чего ещё может желать Лорд-Защитник?       И всё же, он с каждым днём, начиная пробуждением после Колдриджа, всё более и более мрачный, затвердевший, замкнутый. Сломленный.       Всё ещё в своей маске Защитника.       Но уже под ней нет старого милого лица. Только боль и шрамы. Пустота Бездны.       Он просыпается среди ночи от кошмара едва ли не чаще Дауда.       Лишь молчаливо лежит и смотрит.       Слушает чужое дыхание.       Проводит рукой по тёплой коже.       Плотнее укрывает их крылом.       И всё тем же мёртвым взглядом смотрит на них.       Он не понимает, не знает, что должен делать, когда партнёр в отчаянии обхватывает его лицо ладонями, смотрит в глаза и кричит. Кричит, кричит и… плачет.       Крик срывается в хрип, руки сжимаются в последней горсти сил, ослабевают и безвольно падают вниз, когда лицо больно стукается об его грудь.       Он не тянется, чтобы обнять, чтобы провести пальцами по прядям тёмных волос, разгладить их, поцеловать в макушку, помассировать затылок.       Он лишь стоит и ждёт.       Сил нет ни на что иное.       Нет воли.       Когда Дауд предлагает убить себя, если это хотя бы немного принесёт покоя и облегчения Корво, тот лишь хмурится и едва ли не одними губами говорит «нет», крепко обхватывая огрубевшей рукой запястье меченной руки лидера Китобоев.       Когда Дауд содрагается в беззвучных рыданиях, прижавшись лбом к плечу Корво и крепко обняв правой рукой за рёбра, едва ли не до боли сжимая плечо, Аттано не знает, что от него ждут.       Он лишь стоит и сжимает чужое запястье.       И он знает: Джессамин шлёт письма самым качественным специалистам, которых только видел свет. Предлагает любые суммы, — безусловно, завуалировано, всё ещё в маске Императрицы, не питающей личного интереса к своему Королевскому Защитнику, — если они смогут помочь.       И один за другим они приезжают.       Когда Корво сообщают об этом, он лишь хмыкает и смотрит.       Они просят Корво пообщаться, хотя бы просто пообщаться с гостями.       И он, словно безвольная кукла, соглашается.       Первый сеанс, второй, третий…       А он всё ещё опустошён и сломлен. Совершенно пуст.       Он не понимает вопроса «что ты хочешь?»       Он не понимает вопроса «что тебе нравится?»       Но он всё ещё едва-едва приподнимает уголки губ, когда сразу после семнадцатого сеанса Эмили дарит ему новый рисунок.       Он всё ещё не знает, как реагировать, когда видит боль в глазах партнёров.       Всё ещё не знает, что должен сделать, когда Джессамин целует его в щеку и просит быть осторожным на задании.       Всё ещё не знает, что должен сказать Дауду когда тот смотрит на него бесцветно-серыми глазами во время патруля.       И он всё ещё не знает, почему его, такого дефектного, оставляют на совместном ложе, почему все ещё проявляют привязанность и любовь, почему нежны с ним.       Почему его состояние причиняет им боль.       Однажды его спрашивают «что Вам нравится?»       И он, минуту спустя, глядя немного более осмысленным взглядом в потолок, говорит: «Рисунки Эмили».       Он не понимает, почему в тот вечер оба его партнёра были такие радостные.       Почему его так крепко обнимают и целуют.       Он не понимает, почему Дауд, чистя его крылья в воскресенье, как он то делает каждую неделю, внезапно начинает рассказывать ему что-то.       Целует в висок, скорее смазано касается губами раненной кожи, — они такие же сухие и потрескавшиеся, какими их помнит Корво, — когда заканчивает, и говорит, что любит его. Тихо, хрипло, невпопад, нервничая, но пытаясь это скрыть. Словно выдаёт самую страшную свою тайну, впервые, словно подросток. Как он сделал это в первый раз, помнит Корво.       Он не знает, что делать, когда Дауд начинает дрожать во сне под его крылом, бормоча нечто и отбиваясь от невидимого врага.       Он просто сильнее жмёт его крылом к матрасу и тянет руку, лежащую на подушке перед ним, через плечо мужчины впереди.       Дауд хватается за неё, словно тонущий за последний шанс на вдох.       Полчаса спустя, всё так же крепко держа руку, Дауд перестаёт дрожать, придвигается ближе к Аттано, прижимается повреждённой спиной к не менее изувеченной груди. Откидывает голову назад, довольно выдыхает и удивительно крепко засыпает.       Он не знает, почему ощущение бьющегося сердца рядом так скрашивает падение в сон.       Утром он пьёт кофе, ест несколько ломтиков хлеба, пару яиц и салат.       Он, кажется, впервые за долгое время ощущает, что кофе, вообще-то, горячий.       Он не помнит, чтобы чувствовал это раньше.       Когда перед входом в зал совещаний Джесс нежно сжимает его руку и быстро целует в щёку, пока Дауд убеждается, что они одни в этом коридоре, Корво застывает на месте.       Что я должен делать..?       Когда после совещания Дауд безмолвно подходит ближе к нему за спиной их Императрицы, - хотя Корво уверен, что она знает о намерениях их Мастера Шпионажа, - и переплетает их пальцы, Аттано ничего не делает, лишь продолжает идти.       Днём, после собрания Совета, они остаются вдвоём с Джессамин в её кабинете.       Он стоит за её правым плечом.       Полчаса, час, два…       «Ты же знаешь, что можешь присесть, Корво? Тебе нет нужды стоять всё время…» — говорит его Императрица, вставая и разворачиваясь к нему лицом.       «Я в порядке».       «Бездна! Корво Аттано, ты не в порядке! Ты…»       Она обнимает его — яростно и отчаянно.       Только когда он кладёт руки ей на спину, чуть ниже лопаток, вздыхает, слегка повернув голову, она делает полшага назад. Смотрит в его лицо, ищет в нём что-то — что-то, что осталось от её старого Корво.       И, кажется, находит, потому что губы её дрогнули в улыбке, когда она вновь прижимается к нему, обвивая руками шею.       Он не знает, что делать, когда невольно подслушивает разговор своих партнёров.       «Джесс, я..!»       «Идиот! Дауд, ты идиот! Ты же знаешь, как сильно Корво тебя любит. Чего ты надеялся добиться, предлагая ему убить тебя?!»       «Джесс, я, ах, я думал…»       Затем слышится шуршание одеял. Теперь голос Дауда звучит более приглушённо.       «Я думал… если он искоренит причину своего заключения, то он хотя бы улыбнётся… Хотя бы…»       «'Причину'? С каких пор ты причина?»       «Джессамин. Я допустил ошибку. Я не рассчитал их численность, время, наши силы… его поймали по моей вине».       «Дауд, хватит! Ты здесь не виноват, ты сделал всё, что в твоих силах».       «И этого, очевидно, было недостаточно».       Джессамин тяжко вздыхает. Кажется, Корво даже может представить, как она закрывает глаза и опускает плечи.       «Что может тебя переубедить?»       «Если… если Корво вновь засмеётся и скажет это мне. Тогда я буду немного больше уверен в твоих словах».       Корво не слышит, но может представить, как Джессамин качает голову Дауда, поглаживая чуть выше уха, прижимая к груди, целует его в лоб и укутывает одеялом по самый нос, пока тот не фыркнет от щекотки, — он всегда жаловался на эти одеяла, на их составляющие, — и не отдёрнет чуть ниже, к подбородку.       Корво не знает, что он хочет. Он не знает, что ему нравится.       Но он совершенно уверен, что он ненавидит, когда кто-либо обвиняет Джесс и Эмили во всех грехах против Семи Запретов, человечества, её народа, всех. Особенно, когда это звучит из уст лживых, лицемерных, мерзких аристократов.       Он угрожающе бесшумно и быстро кладёт руку на меч, когда некий лорд вскакивает со своего места, переходя на крик.       Но Джессамина, — их с Даудом чудесная Джесс, — прерывает этот бессвязный поток грязи быстрее, чем Аттано решился бы сделать это металлом в чужом горле.       И он всё ещё не знает, что сказать ей, когда она спрашивает его об этом в тишине её, — их, — личных покоев.       Он лишь едва заметно пожимает плечами.       И видит, как весёлый огонёк в её глазах приумножился.       Уголки его собственных губ слегка приподнимаются.       Он не уверен, но ему кажется, что счастье конкретных трёх людей ему нравится.       Поздним вечером следующего дня к их кровати, где все трое уже давно спали, приходит Эмили и мягко касается его плеча, из-за чего он фактически мгновенно распахивает глаза, вырвавшись из пут сна.       Это странно. Он чувствует, что это странно. Это лишь прикосновение.       Но он просыпается и слышит, как она тихо его зовёт.       Он не знает, что ему следует сделать.       Он не знает, он не понимает, но он помнит обрывки.       Раньше… Это же уже происходило раньше, ведь так?       Он поворачивается к ней лицом, неловко складывая крылья.       Тело за спиной шевелится, — иначе, нежели это было до прихода Эмили, когда человек дрожал из-за собственных сновидений, — после внезапной потери тепла и мягкости.       «Корво» — зовёт она, медленно поглаживая кость крыла, обращённого к ней.       Он кивает. Он слушает.       «Ты не мог бы почитать мне на ночь? Мне приснился очень страшный кошмар…»       Корво не слышит за собой хрип пробуждения, — каждое утро, а иногда и по ночам, он слышит этот звук, всегда он безошибочно давал понять, что Дауд проснулся достаточно, чтобы вести сонную и бестолковую беседу, — лишь чувствует перемену в весе на постели и то, как рука, покрытая мозолями, аккуратно, словно может сломать ещё сильнее, ложится ему на грудь, матрас за спиной чуть проваливается, когда Дауд использует локоть в качестве опоры, дабы приподняться.       «Эмили?» — голос хриплый, даже больше обычного, уставший, пустой.       И это, понимает Корво, его пугает.       Неужели его состояние сделало это с Даудом?       В груди неприятно ноет.       Эмили всё ещё ждёт ответа, напоминает себе Корво.       И он встаёт. Одновременно с Даудом.       Они переглядываются. Лидер Китобоев выглядит потрёпанным, только-только отходящим от ужаса собственного разума. Лоб чуть блестит от пота.       Дауд подхватывает Эмили на руки, касается носом лба и несёт к лифту на первый этаж помещений Джесс, к её кабинету. И всё же дожидается у дверей Корво.       В ту ночь они вместе читают историю про пиратов для Эмили.       Корво честно пытается играть голосом, насколько хватало сил, за что был вознаграждён двумя парами сонных, но восхищённых глаз.       Эмили засыпает довольно быстро, что-то бормочет про «черноглазого мальчика из кошмара» и, пожелав отцам, — Корво про себя дважды повторяет это слово, — спокойной ночи, закрывает глаза.       У самой кровати в их комнате Дауд останавливает его, целует, — и всё же даёт место, чтобы отстраниться, чего Корво не делает, — и шепчет:       «Спасибо».       К обеду нового дня он встречается с ещё одним специалистом.       Вновь сидит напротив, вновь слушает вопросы.       «Ну же, Лорд Защитник, это же такие простые вопросы! Что Вы сейчас чувствуете?»       Он бы рад сказать, дать долгожданный ответ, но…       Но он не знает.       Он вновь и вновь спрашивает себя, что он чувствует.       Он знает, где находится, с кем.       Он знает, что этажом ниже за своим рабочим столом сидит Джесс, на диване рядом лежит очень-очень пушистый и тёплый Дауд, стережёт её покой и нервы.       Кажется, эта мысль веселит его достаточно, чтобы он мог тихо фыркнуть от смеха.       Но человек напротив, — невысокий мужчина средних лет с чуть толстым животом, округлым лицом, в потрёпанном костюме и очень суетливый местами, — замечает это.       «Вас что-то рассмешило? Не поделитесь?»       Аттано качает головой, хотя губы ещё совсем немного изгибаются в улыбке.       «Ничего такого».       Мужчина выжидает секунду, затем что-то записывает в толстую тетрадку.       «Хорошо… Так что же Вы чувствуете сейчас?»       Корво вновь погружается в мысли.       Внизу распахивается дверь, петли скрипят, — нужно попросить их смазать, напоминает себе он, — раздаются быстрые шаги и радостный голос. Эмили.       «Я…» — начинает он раньше, чем успевает поймать себя на этой мысли.       «Вы..?»       Корво сглатывает.       «Я замёрз».       Что было странно.       Это лишь месяц Сбора Урожая, даже в Гристоле не так холодно, чтобы действительно замёрзнуть. Особенно во всех этих официальных одеждах.       «Вы замёрзли?» — мужчина недоверчиво переспрашивает, изумлённо подняв бровь.       Корво не может сказать, что они говорят об одном и том же холоде.       «Холод» в его словах воспринимают как природное явление.       Корво говорит о том самом холоде, словно пришедшем из Бездны, пробирающий до самых костей с каждым вдохом всё сильней. От него нельзя спрятаться, нельзя убежать. Нельзя согреться без дозволения, дарования, сладостного поцелуя Чужого.       В следующие дни его заметно сильнее окружают тёплыми вещами, дополнительными одеялами и закрытыми окнами.       Когда месяц спустя Корво находит себя лежащем на груди Дауда, глядящим в окно на грозу, лидер Китобоев нежно, — парадоксально нежно и любовно для носящего столько крови на руках, — обнимает за плечи, мягко водит по плечу большим пальцем, растирая круги, носом касаясь длинных каштановых волос. Они лежат на подоконнике, уставшие после продолжительного патруля, обернувшегося погоней за контрабандистами, и званого ужина с несколькими гостями из Морли.       «Как ты себя чувствуешь?»       Первые слова за последние полчаса. Корво вздыхает.       «Мне печально», — честно отвечает он, чуть повозившись на месте, устраиваясь удобнее, встряхнув крылья.       Под его ухом сердце пропускает удар, кажется, тело напрягается, дыхание на долю мгновения останавливается, заставляя Аттано поднять голову и задать вопрос.       Но вид печально-радостной улыбки и вновь появляющийся блеск в глазах заставляют все слова исчезнуть с его языка.       «Ты впервые говоришь о своём состоянии», — поясняет Дауд. И, не удержавшись, быстро и смазано целует Корво в лоб.       Выдохнув накопившееся в плечах напряжение, Аттано опускается обратно, удовлетворённо закрыв глаза, когда руки вокруг плечей на мгновение сжимаются, сильнее прижимая к груди, чужая щека касается его макушки.       Книга, которую Дауд весь вечер пытался прочитать, остаётся ещё более забытой где-то под ногами Аттано, сворачивающегося в кокон из одеял и крыльев, намереваясь подремать на новой кровати, с которой, понимает он, даже королевские матрасы не могут сравниться.       Месяц за месяцем — наступает конец года.       Бумажной работы едва ли не больше, чем сугробов за окном, таких же белых, как пергамент, не запятанный грехом чернил.       Праздник Фуги ожидаем всеми. Свобода от Семи Запретов, от положения в обществе, от всего.       Джесс и Эмили, — под чутким присмотром нескольких Китобоев и Дауда, — будут праздновать внизу, в городе, таково их решение. Но они отправятся не раньше полночи, а до этого момента они ждут в комнатах Джесс с тёплым молоком с печеньем для Эмили и глинтвейном для Джессамин и Дауда.       И последующим упрашиванием первой пойти Корво с ними.       И он пошёл.       Было ли это его желанием или желанием Эмили — разницы нет.       Главное, что она смотрит на него этим радостным взглядом, когда он пытается улыбнуться ей.       И следующее, что он помнит, был клинок, появившийся словно из ни от куда. Затем Китобои в своих фирменных костюмах. Лязг металла и алый цвет на белом снеге.       Он помнит, как вместе с Даудом уводил Джессамин и Эмили в безопасное место.       Помнит панику и взрывы.       А затем он просыпается в их совместной кровати под звуки оживлённых споров.       Во второй раз, когда он просыпается, он чувствует тёплую и мягкую тяжесть на ногах. Быстрый взгляд вниз доказал, что это всего лишь его пушистый четырёхлапый спутник. Корво подавляет стон боли, когда пытается пошевелить ногой, дабы разбудить или дать знать Дауду, что он очнулся. Сначала реагируют уши, резко заострившись на макушке, затем Дауд резко поднимает голову, глядя на него, готовый вскочить при необходимости. Он шумно обнюхивает воздух, придвинувшись чуть ближе, и издаёт звук, напоминающий зевок.       «Доброе утро, Дауд».       В ответ тот лишь касается носом всё ещё лежащей но одеяле правой ладони Корво, что позволяет Аттано, не сильно напрягаясь, поднять руку и погладить Дауда по морде, от носа до глаз, под челюстью и за ушами, что вызвало улыбку на лице того, — относительно странно выглядящую на волчьей морде, но всё ещё дарующую покой встревоженному сердцу, — и тихое довольное рычание, граничащее с особенно долгим выдохом.       «Подойди, пожалуйста».       И Дауд подчиняется — аккуратно подступает к крыльям, затем наступает через них, стараясь не давить на раны, укладывается на бок Корво, фактически скатываясь на хрупкое крыло.       И теперь Аттано очень тупо утыкается тому в шею лицом, обнимая, — или стараясь обнять в силу своих возможностей, — меховую тушку.       Дауд от неожиданности издаёт сдавленный звук, но позже перекидывает одну лапу через дальнее от него плечо Корво и вновь издаёт зевающий звук, почесавшись о нос партнёра.       «Ты тёплый», — заявляет Аттано, чуть растягивая слова, приглушённый тёмным мехом.       Дауд фырчит от смеха. Такого объяснения ему более чем достаточно.       Следующее его яркое утреннее событие, — который это был день, он понятия не имел, он совершенно сбился со счёта среди слишком похожих друг на друга временных отрезков, — ознаменовалось битвой за Дауда. Тот на этот раз был в своём получеловеческом обличии, но сопротивляться сильным рукам Корво или требовательным рукам Джесс отказывался, оставаясь неподвижным в полудрёме, лишь иногда рыча, если его слишком сильно дёрнут.       Корво вцепился в него во сне руками и ногами, укрывая от мира крыльями и с того момента, как Джесс пришла, чтобы экстренно забрать этот импровизированный обогреватель, отказывался отдавать даже на пару минут, даже частично.       Дауд, будь проклята Бездна с её черноглазым аватаром, уже понимает, что это сражение не обойдётся без пары новых шрамов от когтей Аттано. Их жжёт, словно угли, и он бы хотел наложить повязку сразу, но в пылу особенно ожесточённой битвы это было бы проблематично сделать. Да и вылезать из до мурашек по спине приятной и крепкой хватки чужих рук и ощущения перьев вокруг ему не хотелось вовсе.       Чего не скажешь о Джессамин, которая рьяно пытался его забрать для переговоров один на один. По поводу пропавших офицеров или остатков плакальщиков, — он полагает, что одна из этих тем, если не обе сразу, были важными событиями на повестке дня, — уже час, если не больше.       Но, Корво уверен, его желание обнимать Дауда, — сам факт наличия этого желания, этой искры, — радует обоих. Это хороший знак.       Прошёл месяц или год, два или три — Корво не знает. Не замечает. И ему это не нужно.       Через неделю день рождения Джесс — праздник для всех. Разумеется, — Корво тяжко вздыхает при этой мысли, — искренне поздравлять и делать всего наилучшего будет лишь их узкий, — узкий, если сравнивать со всем этим сборщем аристократии со всех четырёх островов, — круг друзей и семьи.       Они с Даудом направляются в покои Лорда-Защитника, дабы проверить утреннюю почту, — всё ещё непроверенную, хоть день уже плавно перетекал в вечер, из-за острой необходимости сберечь их любимую Императрицу от крайне долгих и затянутых, скучных монологов, — но стоит двери за ними закрыться, Аттано падает на диван.       Сколько бы лет он не провёл, будучи на этой должности, частые посетители Башни всё ещё вызывают в нём тихую злость и усталость.       Дауд, присевший в нескольких дюймах от него, склоняет голову набок, моргает, — на свету его серые глаза кажутся почти что белыми, светлыми помыслами сочащимися, заботливыми, — и издаёт вопросительный звук, как только у него и получается, утыкается на мгновение влажным носом в щёку Корво, лижет и отодвигается.       «Да-а-а-ау-уд», — зовёт Корво, протягивая руку к навострённым ушам партнёра. — «можешь обнять? Пожалуйста».       И Дауд не может ему отказать. Передними лапами поднимается на диван и опускает голову, его шея поперёк шеи Аттано, руки коего в этот момент обвиваются вокруг очень пушистого туловища волка.       Через двадцать минут тело немеет, но Дауд не смеет двигаться, — разве что немного навалиться на партнёра, — слыша под собой умиротворение похрапывание.       Проходит год прежде, чем Корво действительно собрался с мыслями.       Он устал, измотан, и он шагает к большой и удобной кровати, а за ним по пятам Дауд, вновь вынюхивая что-то на полу.       И Аттано наклоняется, чтобы почесать его загривок. Двумя руками, надавливая, проводя свободно и широко — так, как Дауду особенно нравится.       Тот вздрагивает, но затем расплывается в удовольствии, подставляясь, — всё ещё скромно, ненавязчиво, едва заметно, — под ласку.       Корво усмехается, вспоминая, как утром этого же дня Дауд лаял, шипел и рычал, когда какой-то лорд, — как Аттано услышал от Китобоев, поспорив с кем-то, что не боится «этой большой и блохастой псины», — пришедший на празднование в честь дня рождения Императрицы, тянул руки, чтобы хотя бы просто прикоснуться. Стоит ли говорить, что через минуту тот лорд стремглав, извинившись, направился в дальний от них угол, изредка бросая злые и обиженные взгляды на довольного собой, но раздражённого мехового Защитника Короны.       «Дауд», — зовёт Корво, возвращаясь в реальность. — «ты не мог бы..?»       И кивает на кровать.       Дауда дважды просит не стоит, — и всё же он застывает на мгновение, понимая, что слышал примерно те же слова какое-то время назад, — он запрыгивает в изножье кровати, вышагивает чуть вперёд и ложится вдоль подушек.       Корво же тем временем снимает пальто Королевского Защитника, ботинки и двигается к партнёру, после чего, обняв, кладёт голову тому на бок и расправляет крылья.       Лежат они так минут пятнадцать, пока у Дауда не затекает шею и он решает сообщить об этом, лизнув лицо Аттано.       «Хэй!»       В ответ Корво ловит пасть волка левою рукою, удерживая голову на месте, и прижимается губами к месту чуть ниже глаза.       «Я люблю тебя».       Дауд издаёт странный звук, граничащий меж любопытством и священным трепетом неверия, чуть наклонив голову, глядя на человека рядом с собой. Это длится недолго, но достаточно, чтобы Корво позабавился подобной мимикой.       Он вспоминает, когда вообще пошёл на поправку. Он помнит, как все эти годы назад, когда они только вернулись в Башню, — они считали, что он крепко спит после столь продолжительной и тяжкой работы, — Джесс успокаивала Дауда, когда голова того лежала на её плече, успокаивала, заверяла, что Корво поправится, выйдет из этого состояния. Что вины Дауда в этом нет. Что Ковро любит его ничуть не меньше. Помнит, как Дауд так яростно приводил доводы, мол, «он меня ненавидит, Джесс!», а затем замолкал, словно вспоминал, что ему не позволено повышать голос, горбился, — при таком движении он становится совсем маленьким и хрупким, — и более жалостно добавлял: «как можно любить такого человека, как я..?» Кажется, это был тот самый момент, когда искра внутри него зажглась над горсткой пепла.       «Ты знаешь… Я чувствую себя лучше. Намного лучше. Я всё ещё чувствую себя странно, да, но…» — Корво вздыхает, словно повторяет то, что было сказано сотни раз до этого, хотя прекрасно знает, что об этом и речи толком не заходило, и Дауду с Джессамин это очень важно знать. Знает. И поэтому говорит, опуская руку, что до сего мгновения держала волка, тому на лапу, — «это странно и иногда… ново. Но я рад. Я действительно счастлив. Я наконец-то чувствую насколько же сильно я вас люблю!.. Тебя, Джесс, Эмили, даже Томаса и, возможно, я близок к тому, чтобы снова породниться со всеми…» — он обрывает себя. Дауд просил не называть его стаю исключительно его. Они… Их семья. После того, как приплыли в Дануолл в качестве подарка, после того, как поступили на службу Императора в качестве тайных агентов. Семья. Большая и весёлая. — «Китобоями. Снова… Странно звучит. Не думаешь?»       В ответ он получает очень тихое фырканье. Недоумевающим от такой реакции взгляд встречается с мордой, отражающей чистые и неподдельные преданность, радость и любопытство. Одними глазами. Он может прочесть это в невероятных серых глазах Дауда.       «Выглядишь как влюблённый идиот, Дауд».       Волк вновь фыркает, но звучнее, почти чихает. Но нельзя не заметить, как то рад. Рад правильному звучанию его имени, кое пропало на столь долгое время из их жизни, — чёткая «д», краткая «а», ударная, протяжная «у», и едва приглушённая «д» в конце, — рад подшучиванию, рад монологам Корво. Рад его чувствам.       Дауд вновь лижет лицо Корво и закидывает лапу ему на руку.       «Ты не виновен».       Всё действительно хорошо.