Kingdom of One

Ты — книга, что я хочу прочесть. Ты — неразгаданная тайна. … моё единственное пристанище. Eivør «Truth» Высокие стебли поспевающей пшеницы мягко колышутся на слабом ветру. На золотистых лучах летнего солнца пузатые соцветия кажутся тяжёлыми, литыми, будто сделанными из чистого золота. Дневной свет слепит глаза, и веки невольно тяжелеют — хочется задремать в пряном, земляном воздухе, укрывшись им, как одеялом. Алина щурится, разглядывая пушистые облака — они плывут по голубому небу, как сгустки белой ваты. Вокруг — ни души; приют остался по ту сторону нескончаемого поля, и здесь, среди золотистой пшеницы, не слышно ни детских голосов, ни недовольных криков воспитателей — лишь шелест покачивающихся колосьев и мерное дыхание. — Вот бы остаться здесь навсегда… Старкова делает глубокий вдох, втягивая носом запах травы. Вокруг будто и не Керамзин вовсе, не южные земли Равки, даже не Шухань, а какие-то неведомые, далёкие дали, где нет ни тревог, ни голода, ни страха. Где всегда тепло и так спокойно, как ей не было, кажется, целую вечность. — Мы не можем остаться здесь навсегда, — тихо отзывается Мал. Он лежит рядом, совсем близко — руку протяни, и коснёшься грубой ткани его поношенной рубахи. Алина чувствует жар его покрытого испариной тела. Голос у него ещё совсем мальчишеский. Она поворачивает голову к Оретцеву, разглядывая плавные линии профиля, расслабленные черты его лица. Они такие знакомые и родные, что Старкова могла бы с закрытыми глазами прочертить их на бумаге угольными карандашами. — Почему нет? — лениво морщит нос она, ладонью шаря по сухим стеблям в поисках его руки. Мал делает глубокий вдох, до отказа заполняя лёгкие летним воздухом, и поворачивается к девушке. Его голубые, как бескрайнее небо, глаза заплывают чернотой, которая струится по коже уродливой сетью чёрных вен. — Потому что всё это не по-настоящему, Алина. Холодные, липкие пальцы вцепляются в её запястье мёртвой хваткой. Алина рвано втягивает воздух, дёргаясь в сторону, но тело будто прирастает к земле, наливаясь тяжестью — она не может пошевелить ни единой мышцей. Лицо напротив меняется, черты становятся чужими, неестественно вытянутыми. Трескается кожа, из-под неё вместо крови сочится черная скверна. Существо это совсем не похоже на Мала. С губ срывается чужой голос, низкий и хриплый: — Ты же знаешь, что не сможешь от меня убежать. Где-то внизу с приглушённым грохотом захлопывается дверь. Что-то падает на пол, звонко бряцая, и звуки разлетающихся осколков заставляют Алину вздрогнуть, резко сесть на кровати. Она ловит недостающий воздух ртом, как рыбка в аквариуме, пытаясь справиться с подступающей тошнотой. Ладонь скользит по хлопковому покрывалу в поисках опоры, натыкаясь на корешок закрытой книги. Она всё ещё нормально не спит. Кошмары мучают её ночами, засасывая в трясину липкого ужаса, но каждый раз, просыпаясь в холодном поту, Алина не может вспомнить ни одного сновидения, лишь жалкие обрывки. А вот чувство стылой беспомощности и ощущение чужого присутствия остаются с ней до самого утра. Больше всего её страшит мысль о том, что это присутствие принадлежит сотканному из теней еретику. Старкова пялится в серый камень высокого потолка, укреплённого перекрытиями балок из тёмного дерева, и никогда не тушит свет. Это место совсем не похоже даже на её маленькую комнатушку в Керамзинском приюте. И обитатели клуба — ушлые, хитрые, преследующие свои собственные цели, — так не похожи на честного, открытого Мала. «Он не похож»,— подсказывает внутренний голос. Они не виделись с того самого разговора, ночью, в её спальне. Алина ещё долго сидела на холодном полу, обхватив колени руками, пытаясь понять, что ей делать дальше. И нет бы от радости плясать, что её наконец-то освободили из этой клетки в четыре стены, но отчего-то всё, что Алина тогда почувствовала, — страх, безысходность и лёгкие отголоски обиды. Бреккер ведь прав был — ей некуда больше идти. Клуб Воронов стал единственным её пристанищем, и что делать, оказавшись за его стенами, Старкова не имела ни малейшего представления. Она чувствовала себя одинокой и всеми покинутой, точно выброшенный на улицу щенок — такое знакомое чувство, Алина жила в нём почти всю свою жизнь. Вот только раньше рядом всегда был Оретцев, присутствие которого не давало этому внутреннему сгустку боли расползтись по телу. А сейчас… сейчас у неё никого не осталось. И она медленно тонула в собственном страхе. Перед глазами возникает высокий, угловатый силуэт и пара глаз-червоточин, которые прожигают её насквозь, видят её насквозь. Алина тут же жмурится, отчаянно отгоняя от себя навязчивый образ — она больше не позволит кому-то непрошено влезать в её голову, занимать её мысли. Слишком долго она позволяла собой играть. Довольно! Пусть лучше в разуме её навечно поселится образ голубоглазого Мала. Она всё чаще думает о нём в последнее время. О добром, милом Мальене с его озорной улыбкой и нездоровой тягой к справедливости — почти как у неё самой. Думает о том, что с ним стало в тот день, когда они пытались спастись от еретика, блуждая во тьме Каньона. Смог ли он выбраться оттуда живым? Если да — куда отправился? Уплыл ли на ту сторону Истиноморя, в Новый Зем, навстречу безмятежной, спокойной жизни? Или, может, задержался в Новокрибирске или Ос-Керво? Думает ли он о ней, хотя бы иногда? А что, если Оретцев всё-таки попал в руки Киригану? Старкова судорожно тянет воздух носом, закрывая глаза — грудину знакомым стальным обручем стягивает страх. Она не хочет об этом думать. Не может об этом думать. Эти мысли причиняют ей почти физическую боль, будто волькр когтистой лапой скребёт внутренности, оставляя багряные борозды. Они саднят и кровоточат, и в такие моменты Старковой кажется, что она вот-вот начнёт захлёбываться собственной кровью. Девушка кидает взгляд на лежащую рядом книгу: добротная переплётная крышка обшита тонкой кожей, название выполнено золотистым тиснением, но засаленный обрез бессовестно намекает на долгие годы службы. Алина несколько дней уговаривала Фахи добыть ей «Легенды и сказания Керчии» — единственное полное издание, в котором она надеялась найти хотя бы крупицы упоминаний об оставшихся усилителях. Но Джаспер никак не поддавался: книга, мол, редкая, ценная, в простой лавке такую не выкрасть, в библиотеках города не найти, а времени отыскивать её у коллекционеров нет — у них в клубе по горло своих собственных забот. Спустя неделю Старкова нашла на своей прикроватной тумбе ту самую, желанную книгу. И что-то ей подсказывало, что появилась она у неё только благодаря вездесущей Гафе, которая незаметной тенью скрывается по углам и посвящена во все тайны и разговоры. Алина бережно проводит кончиками пальцев по кожаному корешку. Инеж, наверняка, выудила её из дома какого-нибудь богача и под покровом ночи принесла Заклинательнице в спальню. При мыслях об этом уголки губ невольно приподнимаются в улыбке. Стук в дверь заставляет её вздрогнуть — девушка не слышала ни чужих шагов, ни скрипа деревянных половиц в коридоре. В груди вдруг разливается неприятное, вязкое чувство волнения, но где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то ещё несмело вскидывает голову. Что-то, похожее на бледную тень девичьей надежды. Не успевает Старкова сказать и слова, как открывается дверь, и в спальню вплывает хрупкий силуэт Гафы — лёгкий, но уверенный шаг, привычная тень, растворяющаяся в полумраке. Вместе с ней в комнату проскальзывает что-то ещё — невидимое, но ощутимое, — горький привкус разочарования выступает у Алины на корне языка. На Инеж — привычное чёрное облачение, глубокий капюшон, скрывающий лицо, и повязка, натянутая до самого носа, оставляющая видимыми только внимательные, настороженные глаза. — Прости, что отвлекаю, — начинает она, по очереди стягивая с себя все защитные маски. Её голос ровный, спокойный, но в нём слышится едва различимая нота напряжения. — Но ты нужна Нине внизу. Алина всматривается в лицо Гафы — и только теперь замечает: под правым глазом расплывается синяк, свежая рана на нижней губе всё ещё саднит. — Святые… Что случилось? — встревоженно отзывается она, тут же спуская босые ноги на деревянный пол. — Потом, — устало отмахивается от вопроса Инеж. — Но твоё лицо… — Со мной всё будет в порядке, — мягко отвечает Гафа. В голосе слышится странное тепло, словно её действительно тронуло беспокойство Алины. Но взгляд остаётся неизменно внимательным, сканирующим, как у человека, который привык ждать удара исподтишка. Она отходит в сторону, освобождая проход. — Сейчас ты нужна внизу. На первом этаже царит такая суматоха, какой Старкова за всё время пребывания в клубе никогда не видела. Её два раза чуть было не снесли с ног, пока она пробиралась по узким коридорам в подсобные помещения, находящиеся за игральными залами и баром. Выловив одного из парней, Алина лишь успевает вымолвить «Нина», и её тут же бесцеремонно подталкивают в направлении нужной двери. — Можно поаккуратнее? — раздаётся из комнаты недовольный голос Фахи. — Нет, нельзя! — Да что б тебя, Нина! Алина робко заглядывает внутрь, комната больше напоминает на крохотный лазарет. Повсюду — разбитые носы, сломанные конечности, кровавые разводы по полу. На мгновение становится дурно, но Старкова быстро берет себя в руки — ей ведь не привыкать к подобным картинам. Кто-то из парней помогает товарищам, раненным сильнее их, кто-то опустился прямо на пол, прислонившись к стене, и ждёт своей очереди. Джаспер сидит в самом дальнем углу, на узкой хлипкой скамье. У него сбиты костяшки левой руки, на переносице расползается темное пятно синяка, разбита губа, и правый глаз заливает собственной кровью, прямиком из рваной раны над бровью. Нина сосредоточенно сшивает кожу иглой, и ее светлые пальцы окрашиваются багрянцем. — А вот и ты! — говорит Зеник, не отрывая взгляда от своего занятия: она так же ловко манипулируют иглой, как и чужими телами. Нина узнаёт Старкову по одному лишь звуку биения её сердца — за это время успела наизусть его выучить. В комнате пахнет кровью — резкий, металлический запах, к которому, казалось бы, пора привыкнуть, но он всё равно неприятно въедается в ноздри. — Боги милостивые, что произошло? — тихо спрашивает Старкова, осторожно пробираясь в глубь комнаты. — Действительно, — с ядовитой насмешкой отзывается Нина, и на мгновение её пальцы замирают над раной. — Что случилось, Джаспер? Фахи кривится — то ли от боли, то ли от сочащегося из слов сердцебита сарказма. — Назовём это маленьким недоразумением, — отзывается парень, картинно взмахивая рукой, словно отгоняя муху. — У гришей с фьёрданцами было «лёгкое недоразумение». А это, — Нина обводит комнату взглядом, задерживаясь на открывающейся картине. — Это катастрофа! — Не драматизируй. Нина одаривает собеседника укоризненным взглядом, прежде чем перевести его на Старкову. — Фахи — ходячая проблема! Потому что вечно суёт свой нос не в свои дела! — Это абсолютная неправда! — недовольно бросает Джаспер, дёргая плечом, но тут же замирает, когда новая волна боли простреливает тело. — Допустим, я заметил некоего господина, внешность и одежда которого были… весьма броскими даже для Кеттердама. Возможно, в сопровождении пары парней из Портовых Лезвий. А дело было… Он медленно облизывает пересохшие губы, делая театральную паузу. — В Зельвере. Сами понимаете, местечко совсем не вяжется с подобными личностями. — Расскажи, что было дальше, — подбоченившись, фыркает Зеник. — Предположим, движимый неким личностным любопытством и искренним желанием разобраться в ситуации, я проследил за ними, — Фахи переводит колкий взгляд на возвышающуюся над собой девушку. — До самой Башни Совета Приливов, к слову. Недалеко от Третьей Гавани. Нина прищуривается в ответ, в её глазах вспыхивают холодные отсветы. — И что это должно значить?! — Любопытная компания собирается, не находишь? — пожимает плечами Джаспер. — Ещё и под крышей твоих соратников-гришей. — Они не соратники, — бросает Зеник, сверкая зелёными глазами. — Проливные Кеттердама не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к гришам равкийцам! — Как скажешь, дорогуша, — разводит руками Фахи, едва скрывая колкую ухмылку. — Как бы там ни было, по всей видимости, пока я следил за заморским гостем, кто-то следил за мной. Нина кидает говорящий взгляд на Алину, приподнимая светло-коричневую бровь. — Этот дурень тащил за собой хвост до самой Пятой Гавани. В итоге на складское помещение Отбросов напали спустя два часа после того, как Фахи явился на место сбора. — Хочется подчеркнуть, что эти умозаключения — гипотетические. Мы не знаем доподлинно, кто это был. — У одного из убитых на предплечье татуировка Портовых Лезвий, Джаспер, — парирует Зеник, снова наклоняется к ране, ловко поддевая кожу иглой. — Мало ли что там у кого на предплечье… Чёрт! Да чтоб тебя! Фахи дёргается в сторону. Нить в руках Нины натягивается, как струна, и боль пронзает его, вспыхивая под рёбрами. Он сжимает зубы, но сквозь них всё равно прорывается глухое ругательство. — Сиди смирно, тебе что, пять лет?! — Знаешь что? Иди вправлять носы, у тебя за спиной вон очередь выстроилась. А мы тут сами справимся, — огрызается Джаспер, осторожно вырывая из рук девушки иголку, и поворачивается к притихшей Алине. — Справимся же, Заклинательница? — Да, — тихо и быстро отвечает Старкова, сглатывая неприятный ком подкатывающей дурноты. Зеник закатывает глаза, уступая своё место, и молча уходит в другой конец комнаты. — С тех пор как её дрюскелль сбежал из Керчии, она стала совсем невыносимой, — недовольно бурчит Фахи себе под нос, подставляя лицо под теплые пальцы. — У меня не очень много опыта в… — Алина делает паузу, переводя взгляд на иглу в своих руках. — В этом. — Я в тебя верю, Санкта-Алина. Девушка одаривает собеседника укоризненным взглядом. — Я просила меня так не называть. Конечно, просила. Миллион раз в общей сложности. Но Джасперу, похоже, доставляло особое удовольствие поддевать её словами. — Сегодня ворчать можно только тем, кто истекает кровью, — парирует Фахи, прикрывая глаза, покорно подставляя лицо. Старкова принимается осторожно орудовать иглой, мягко и медленно подтягивая нить. Кожа едва слышно скрипит в моменты, когда острый конец прошивает плоть, но она старается отвлечься от этого тошнотворного звука. Каждый новый прокол — это короткий толчок под её пальцами, и девушка чувствует, как Джаспер на долю секунды замирает и морщит нос от простреливающей боли, прежде чем снова расслабиться. — Выглядит скверно, — как бы между прочим говорит Алина, силясь заполнить повисшее молчание. Где-то за её спиной хрустят вправляемые кости, раздаются сдавленные стоны, и эти звуки только усиливают вязкую тошноту, подступающую к горлу. В комнате пахнет кровью, застарелой болью — она уже проходила через всё это, в дни своей службы в Первой Армии. Кажется, это было сто лет назад. — М-да, меня слегка застали врасплох, — философски отзывается Джаспер, едва заметно кривясь. — Как же «бей туда, куда Филя не смотрит»? Парень бросает на неё косой взгляд из-под тёмных ресниц. — Сказал бы я тебе сейчас, да голова раскалывается. — Как вы только оттуда ноги унесли?! — Алина опускает взгляд с раны к его серым глазам. Джаспер ухмыляется и скалит зубы. — Слабоумие и отвага, подруга. — В твоём случае — слабоумие, — кидает Нина через плечо с другого конца комнаты. Но вместо очередного колкого ответа Джаспер лишь довольно ухмыляется. Алина осторожно делает последний стежок, завязывая нить на несколько узлов. — Кажется, всё. — Я же говорил, что мы справимся, — хлопнув себя ладонями по коленям, отвечает Фахи и неторопливо поднимается на ноги. — А теперь, прошу простить, но мне срочно надо выпить. Он идёт к выходу с показной лёгкостью, но шаг у него всё-таки неровный, и Алина замечает, как его едва заметно ведет из стороны в сторону. Она поворачивается к столу, на котором стоит чан с водой. Та уже приобрела розоватый оттенок, в мутной поверхности отражаются огоньки настенных ламп. Девушка опускает руки в воду нервными движениями оттирать багряные пятна от пальцев, но чем больше она трёт, тем, кажется, сильнее кровь въедается в кожу. Солоноватый запах лишь усиливается. — Вот, сходи-ка наверх, проверь, как там Бреккер. Нина ставит на столешницу небольшую тару и перекидывает через плечо Старковой свежее полотенце. От этих слов у Алины дух разом выбивает из лёгких, а сердце ухает куда-то в пятки. — Ему тоже досталось, — не обращая внимания на девушку, продолжает Нина. — Но этот засранец слишком гордый, чтобы просить о помощи. Старкова нервно сглатывает, чувствуя, как в горле застревает вязкий ком. Она не двигается с места, вперив невидящий взгляд в красную воду, замечая, как дрожат бледные пальцы, и дрожь эта никак не унимается. — Может, лучше ты?.. Ей едва удаётся выдавить из себя слова, и звучат они совсем тихо — только острый слух сердцебита без труда их различает. — У меня тут целая вереница калек, я не могу их бросить на тебя. Ты не справишься так же быстро, — Нина испытующе оглядывает девушку, прежде чем ободряюще хлопнуть её по плечу. — Не переживай, ты выдержишь. Главное — не смотри ему в глаза. Алина задерживает дыхание, чувствуя, как тело пробивает липкий холод. — Я пошутила, Старкова, — снисходительно хохотнув, отзывается Зеник. Затем, хлопнув её по плечу ещё раз, добавляет: — Иди уже, иди. Тиканье антикварных часов в углу кабинета всегда успокаивает. На этом монотонном звуке можно сосредоточить слух, отбросив все ненужные мысли, выключив все лишние эмоции. Идеально налаженный механизм не даёт сбоев: все детали настроены, шестерёнки смазаны, стрелки подведены. К такой непрерывной, просчитанной работе Бреккер и сам всегда стремился. Только бездушный расчёт, холодная голова, выверенные до совершенства шаги. Каз делает глубокий вдох, сверяя биение собственного сердца с этим успокаивающим механическим звуком — его пульс почти совпадает с монотонным ходом секундной стрелки. Он битый час пытается привести в порядок мысли, упорядочить их и расставить всё по полочкам. Им был нанесён удар, который они успешно отразили, но это едва ли повод для радости. Кто-то посмел напасть на Пятую Гавань. Кто-то посмел напасть на него и его людей. Эта мысль не даёт покоя, не позволяет ему взять под контроль бушующую внутри холодную ярость. Каз опускает взгляд на свою голую руку — бледная кожа так ярко контрастирует с тёмной поверхностью стола, что можно различить россыпь тонких капилляров, лопнувших от ударов то тут, то там. Кожа на сбитых в кровь костяшках разошлась, будто тонкая пергаментная бумага, ладонь выглядит непривычно распухшей. Бреккер думает о том, какая хрупкая конструкция — человеческое тело. Как легко можно переломить не то что фаланги — хребет, и эта мысль наполняет грудь вязкой досадой. Радует лишь то, что с невероятной лёгкостью ломаются не только его собственные кости. И как только он выяснит, кто стоит за последним нападением, Кеттердам наполнится звуком трещащих, ломающихся черепов и криков с мольбами о пощаде. Он собирает пальцы в кулак, с силой сжимая их — до побелевших костяшек и судорог в мышцах — и с каким-то извращённым спокойствием наблюдает, как рваная кожа на костяшках расходится сильнее. Корка запёкшейся крови трескается, сочится свежей, ярко-красной, посылая прострелы ноющей боли. Боль эта всегда воспринималась им как добрый знак — значит, ещё дышишь. На корне языка выступает солоноватый привкус, будто и глотка наполняется кровавым месивом. Из Бреккера сочится желчь и неконтролируемое желание разрушать. В тишине второго этажа деревянные половицы скрипят особенно громко. Звук этот проносится через весь коридор, гулким эхом отскакивает от стен и ещё долго звенит едва различимыми полутонами в воздухе. Каз стреляет колким взглядом в сторону двери, задерживает дыхание и прислушивается. Среди тысячи посторонних звуков, которые он слышит в клубе, один выделяется особенно ярко — биение упрямого девичьего сердца. Несмелые шаги слышатся в самом начале длинного коридора, и, судя по звуку поступи, девчонка крадётся почти на цыпочках, боясь сделать лишнее движение — Бреккер готов поставить на это целое состояние. Его вдруг окатывает волна плохо контролируемого раздражения — аж скулы болезненно сводит. Он слышал её всё это время. Знал, что она никуда не ушла после того злополучного разговора, память о котором Каз тщетно пытается стереть из собственного разума. Знал, что она прячется от него в той тошнотворно тесной комнате, боясь столкнуться лицом к лицу. Что только когда его нога переступает порог клуба и выходит на улицу, девчонка несмело высовывает нос в коридор, коротая часы в обществе его воронов. И что ночами мучается от кошмаров — он знает тоже. Сам ведь не может спать, слыша бешеное биение её заходящегося сердца. Чувствует, как воздух густеет, становится вязким и застревает у неё в глотке. Бреккер и сам в такие моменты давится вместе с ней, не имея возможности отрезать Старкову и её чувства-мысли-ощущения от себя. В самые тяжёлые ночи он не выдерживает, тихо шаркая по коридору до двери её спальни, и выпускает наружу ту силу, которую так презирает, чтобы облегчить её мучения и дать им обоим хоть немного поспать. Успокаивает её дыхание, заставляя тело расслабиться, а сердце — почти уговаривает унять бешеный ритм. То, как оно послушно сбавляет обороты под натиском его силы, вызывает лёгкую эйфорию с примесью раздражения, и Бреккер торопливо возвращается к себе, плюясь проклятиями под нос. А потом злится всю оставшуюся ночь и весь следующий день — и на себя, и на неё. Какого чёрта он идёт на поводу её эмоций, которые Старкова запихивает в его глотку практически насильно, хоть и не намеренно?! И какого чёрта она не уходит? Что ещё ему нужно сделать, чтобы отвадить её прочь? Лично выволочь за пределы города? По тёмным углам, там, куда не достаёт свет настенных светильников, собирается мрак. Каз слышит, как каждый шаг даётся девчонке с каким-то болезненным трудом, и от этого у него самого сводит жилы, неприятными прострелами отдаваясь в позвоночнике. «Уйди прочь!»— думает он, мысленно швыряясь проклятиями. Но ничего не помогает — Старкова продолжает свой мучительный путь по коридору, будто осуждённый, идущий к месту собственной казни. Почти половина пройдена, и теперь тиканье стрелки часов больше походит на палача, отчитывающего секунду за секундой до исполнения приговора. Бреккер отводит взгляд от двери, всё ещё остервенело сжимая кулак, и вперивает рассеянный взгляд в разбросанные по столешнице документы. Пытается отмахнуться от звука её несмелой поступи, от того, как быстро и раненo колотится её сердце, но ничего не выходит — он слышит даже, как с каждым шагом оно то и дело замирает на долю секунды. Каз скрежещет зубами, прикрывая глаза. Резные узоры на чёрно-полированном дереве двери с каждым новым шагом становятся всё виднее, детали — всё отчётливее. Вода мерно покачивается в жестяном тазу, в такт её несмелым движениям. «Как близко…»— думает про себя Алина и невольно замедляет шаг. «Боже, как близко…» Она всё ещё надеется, что за эти короткие секунды что-нибудь произойдёт — что угодно — и избавит её от необходимости встречаться с ним лицом к лицу. Она так успешно пряталась от него всё это время, ловко притворяясь, будто её вовсе нет в стенах его же клуба. Единственное, от чего не удавалось избавиться, — упрямое биение сердца, которое Алина так отчётливо слышала ночами, когда вокруг воцарялась тишина. Порой, лёжа под тёплым одеялом без сна, она считала эти удары и думала: а слышит ли он, как гулко и быстро бьётся её собственное сердце? Думала — и боялась, что он всё-таки слышит. Что вот-вот заявится к ней, стащит с кровати и велит убираться. Но ещё больше боялась, что, заявившись, останется в её спальне, вперив свои чёрные глаза прямиком в душу. Совсем как той ночью, когда ей пришлось вжаться лопатками в стену, потому что он так бесцеремонно вторгся в её личное пространство, касаясь без разрешения. О той ночи Алина отчаянно пытается не думать. До двери остаётся всего пара-тройка шагов, и ноги будто тяжелеют, приростая к полу, но Старкова упрямо продолжает идти. Она не сможет избегать его вечно, а он не будет вечно делать вид, что не замечает её. Настанет день — может, через год, а может, через неделю, — когда Бреккеру надоест весь этот спектакль, и он выставит её вон, отправив на все четыре стороны. В таком случае есть ли смысл продолжать эти тщетные попытки прикинуться невидимкой? Алина останавливается у двери, так близко, что чувствует лёгкий запах полированной древесины. Она не знает, нужно ли постучаться или войти просто так, как он обычно вламывается к ней. Но чем дольше она раздумывает, тем сильнее нарастает давящее чувство под рёбрами, и чан с водой кажется неподъёмным. Слабый стук в дверь звучит тише, чем громыхание её сердца — оно набатом отдаётся в ушах. Бреккер упрямо молчит, продолжая водить рассеянным взглядом по бумагам: некоторые из них испачканы каплями багряной крови, растекающейся по поверхности в причудливые кляксы. На мгновение ему даже становится любопытно — какое выражение появится на её лице, когда он позволит ей войти? Хотя… какая разница? Ему нет до этого дела. Почему он вообще должен думать о подобных глупостях?! Новая волна раздражения прокатывается по костям, и Казу приходится прикрыть глаза, шумно втянув спертый воздух. Дверь не заперта, всего лишь прикрыта — через узкую щель видна полоса тусклого света. Он знает, что достаточно лишь толкнуть её носком ботинка, и можно будет проскользнуть внутрь. И Старкова это знает тоже, но всё равно мнётся пару мучительных мгновений на пороге. Когда дверь распахивается, комнату заливает светом из коридора, и Бреккер невольно стреляет острым взглядом в сторону вошедшей. В этом потоке яркого освещения хрупкий силуэт Алины проступает особенно чётко — можно рассмотреть каждую плавную линию. На ней простое шерстяное платье в пол, длинные рукава, круглый вырез у основания шеи. Каз вдруг ловит себя на мысли, что Старкова кутается в ткани, словно под стать ему, прикрывая как можно больше участков тела. Она осторожно переступает порог, всё своё внимание обращая к чану с водой, наигранно переживая за пару капель, перемахнувших через край. Непослушная прядь пепельных волос выбивается из причёски и падает ей на лицо. Бреккер раздражённо отводит взгляд. — Что? Его хриплый голос в тишине кабинета кажется оглушительно громким, так что девушка невольно вздрагивает и замирает на месте, держа таз на чуть вытянутых руках. — Я., — тихо отзывается она и, прежде чем продолжить, шумно тянет воздух носом. — Нина попросила меня проверить, как ты. Каз молчит. Молчит, и даже не пытается делать вид, что занят, просто смотрит на одну из багряных клякс, на желтой бумаге перед собой — она похожа на колпак придворного шута, с тремя длинными концами. Именно так он чувствует себя сейчас — жалким посмешищем в собственных глазах. Святые, кто бы знал, как он от всего этого устал. — Она сказала, ты ранен, — как будто оправдываясь, добавляет Алина, ещё сильнее понижая голос. Бреккер переводит взгляд на вторую руку, неподвижно лежащую на поверхности стола — белоснежная ткань рубахи филигранно разошлась от острого лезвия кинжала, пропитываясь алой кровью. Вместе с тканью таким же тонким, глубоким порезом разошлась его собственная кожа. — Царапина, заживёт. Он не удостаивает Старкову вниманием, неторопливо подаваясь вперёд, картинно перемещая груды бумаг из стороны в сторону. Девичье сердце чуть припускает, когда она делает несмелый шаг вперёд, и сбивчиво добавляет: — Если рану не обработать, может начаться заражение… — Ты плохо слышишь? — холодно обрывает Каз, стреляя в неё остервенелым взглядом. На мгновение чудится, что он на грани — бездонная чаша терпеливого равнодушия переполнена до краёв. Алина чувствует это повисшее в воздухе опасное напряжение. Кажется — чиркни спичкой, и весь клуб взлетит на воздух, а её присутствие — не то что спичка, поленья в разгорающемся костре. — Я просто хотела… — ещё тише говорит она, но Бреккер вновь обрывает: — Убирайся! Слова бьют наотмашь, точно пощёчина. В его жёстком тоне — неприкрытая угроза, из каждого слова сочится яд. В эту минуту он совсем не похож на того Каза, который несколько недель назад стоял в её тесной комнатке, непозволительно близко, мягко соприкасаясь лбами. Ей больно и обидно — от того, с какой злостью он швыряет в неё эти слова, с какой поспешностью отводит взгляд, будто ему противно на неё смотреть. Обида эта растекается тянущим чувством в желудке, отдаётся слабостью под коленками. Алина поджимает дрожащие губы, кивнув самой себе — она ведь знала, что ничем хорошим это не закончится, — и на отяжелевших ногах разворачивается к выходу. — Три недели прошло, — его слова, брошенные всё тем же холодным тоном, летят ей в спину очередным болезненным ударом. — Какого чёрта ты до сих пор делаешь в моём клубе?! «Я тебя больше не держу.» Старкова будто наяву слышит его сиплый голос. Тогда он говорил без едкой злобы и нарочитой грубости, но всё тем же знакомым, равнодушным тоном. Будто она для него — не больше, чем обуза. Заноза в пальце, которая мешает и бередит кожу. «Можешь уходить.» Алина до сих пор помнит, с каким безразличием он бросил эту фразу — прямо ей в лицо. Она стояла перед ним, раскрасневшаяся после недо-поцелуя, открытая и такая уязвимая в своём одиночестве, в накопившейся боли. Но Бреккеру всегда было плевать на чувства. Старкова была очередной возможностью нажиться — возможностью, которая так и не дала желаемых результатов. Без своей силы она не представляла для него никакой ценности. И он вышвырнул её прочь, даже не заботясь о том, что будет дальше. Что с ней станет, если Кириган её найдёт. Она поворачивается к нему лицом, устало опустив плечи, сжимая жестяные ручки таза до побелевших костяшек. Непрошенные слёзы собираются под веками, размывая его чёрный, жёсткий взгляд. Смотреть ему в глаза тяжело, почти невыносимо, но Алина смотрит. Вымученно и обессиленно. — За что ты меня так ненавидишь? Её тихий, дрожащий шёпот отзывается ноющей болью по всему его телу — по ране на руке, по саднящим костяшкам, по внутренностям, по искалеченной ноге. Бреккер уже и сам не знает: это её боль простреливает его жилы? Или это его собственное нутро ноет от всего этого бардака? Он едва заметно дёргается от тошнотворной волны, но взгляд не отводит и упрямо молчит. В её колдовских, золотистых глазах стоят слёзы — он видит их даже через разделяющее расстояние. И вдруг в мыслях мелькает вопрос: почему? Почему ей не всё равно? Почему её так сильно задевают его холодность, его отстранённость и злость? И почему ему самому — не всё равно? Слеза-предатель срывается с её ресниц. Бреккер наблюдает, как она прочерчивает мокрую дорожку по бледной коже, срывается с острого подбородка и падает в чан, смешиваясь с водой. Алина опускает глаза вниз, будто провожая её взглядом. Поджимает губы. Молча разворачивается и уходит прочь, ни разу больше на него не взглянув. А Каз остаётся сидеть, не двигаясь, глядя на то место, где она только что стояла. И зачем-то прислушивается к её шагам, до тех пор, пока они не обрываются за дверью её спальни. Ночи становятся холоднее, но по деревянному полу тянет тёплыми потоками воздуха. Растопленные на каждом этаже камины отчаянно борются с сыростью Кеттердама. В комнате душно — бархатная обивка стен задерживает тепло, и в воздухе виснет прелый запах старой древесины. Жестяной таз с остывшей водой стоит на небольшом столике у дальней стены. Он всё ещё хранит несколько солёных слезинок, скатившихся из глаз, грузно плюхнувшихся и растворившихся на дне. Алина лежит на кровати, поверх стёганого одеяла, свернувшись клубком, вперив отрешённый взгляд перед собой. Тишина, воцарившаяся в здании, создаёт иллюзию одиночества — будто только эта комната и существует. А там, за дверью, враждебный мир с не заканчивающейся ночью и стылым холодом, и за каждым углом прячется очередное чудовище — с острыми когтями и ядовитым языком. Старкова плотнее обхватывает себя руками — несмотря на духоту натопленных помещений, ей зябко, позвонки будто инеем покрываются, и по коже проступают мурашки. Она не знает, сколько времени прошло с тех пор, как дверь её спальни с тихим щелчком захлопнулась за её спиной. Помнит только, как растерянным взглядом прошлась по скромному убранству, решая, куда поставить злополучную тару в своих руках. Как подрагивающими пальцами взгромоздила её на стол, отчего вода перевалилась через край и парой лужиц растеклась по полированной поверхности. Как на отяжелевших ногах дошла до постели, устало осела на перины, стянула с ног великоватые сапоги и опустила гудящую голову на подушку. Так и лежит с тех пор, бесцельно разглядывая прожилки на тёмном дереве противоположной стены. «Какого черта ты до сих пор делаешь в моем клубе?!» Ей бы и самой хотелось найти ответ на этот вопрос. Алина не знает, что удерживает её в этом продажном, пропитанном табаком и выпивкой месте. Она живёт здесь чуть меньше полугода, как привидение на чердаке. На улицу почти не выходит, передвигаясь лишь по этажам клуба. Помогает Отбросам, чем может в своём скромном положении, не получая никакого жалования, лишь редко брошенное «спасибо». Да Старкова и не уверена, что её неловкая помощь на кухне и пара зашитых ран тянут хоть на какое-то денежное вознаграждение. Хорошо, если своей деятельностью обеды отрабатывает, в чём она сильно сомневается. Это место — тюрьма, в которую Алина добровольно себя заточила и которую упрямо отказывается покидать. Она будто приросла костями к тёмному дереву этих стен, и отодрать себя от него нет никакой возможности. Девушка прикрывает глаза, вспоминая карту известного мира. Простирающиеся на восток шуханьские земли — с густыми лесами и равнинами до самого Коба; Новый Зем — на западе от Керчии, по ту сторону Истиноморя, с её плодородными пахатами на юге, с полноводными реками; свободный и таинственный Блуждающий остров на северо-западе, который столько времени служит пристанищем беглецам, гришам и феям; архипелаг Костяной Тропы на севере, скрытый туманами, хранящий в своих водах мифического водного дракона. Алина мысленно перебирает все известные места, названия городов и гаваней — мир так велик и прекрасен, так удивителен в своём разнообразии, а она всю жизнь провела, разглядывая его по картам и чертежам. В Пятой Гавани наверняка можно найти корабль, плывущий в Южные Колонии. Оттуда она смогла бы добраться до Шрифтпорта, пересечь побережье через воды Ребской гавани до Веддла. А оттуда — купить место на корабле до Лефлина, главного порта Блуждающего острова. Там она сможет затеряться, сменить имя, фамилию, личность. Придумать себе невероятную историю, построить новую жизнь, забыв обо всех ужасах, что случились за последний год. Забыв обо всех потерях. Старкова почти уверена, что, попроси она деньги на билет в один конец, Бреккер бы с радостью выписал ей чек на круглую сумму. Она вдруг представляет, каким будет облегчение на его вечно равнодушно-отстранённом лице, когда она покинет стены его клуба, растворившись в вязком тумане кеттердамской гавани. Скрип половиц в коридоре заставляет вздрогнуть. Сердце пропускает удар и ухает куда-то в пятки, но Алина хмурится, упрямо не открывая глаза. Возможно, это всего лишь её воображение, игра уставшего и вымотанного кошмарами разума. Она пытается вернуться к мыслям о своём грядущем путешествии, пытается не обращать внимания на звуки и шорохи, что раздаются за дверью её спальни. Что, если это её оживший кошмар? Ночная тварь, которая охотится за ней в темноте? Что, если это Кириган, нашедший способ вновь вторгаться в её мысли? На корне языка проступает горечь, дурнотой отдаваясь в желудке, и Алина жмурится до разноцветных звёздочек перед глазами, пытаясь выжать из своей головы эти жуткие мысли. Но лишь звук знакомого, размеренного ритма чужого сердца позволяет ей с облегчением выдохнуть. Тот факт, что присутствие подобного человека воспринимается с облегчением, кажется Старковой извращённой насмешкой богов. Она медленно и устало открывает глаза. Дверь всё ещё плотно закрыта, но по ту сторону так отчётливо тарабанит, размеренно и гулко, будто гигантский метроном. Это сравнение кажется до безобразия символичным — Бреккер больше походит на слаженно работающий механизм, чем на живого человека. Алина выжидает еще пару мгновений, гипнотизируя кованную ручку. Ничего. Как и в прошлый раз, он проходит ровно половину пути, оставляя ей право самой выбирать что делать дальше. Старкова приподнимается на локте, чувствуя, как ритм собственного сердца совершенно не попадает в такт биения его. В отличае от шестеренок Бреккера, у неё в груди бьётся трепещущая пташка. И он слышит её рваный пульс так же отчетливо, как она слышит его. Слышит и ждет, неподвижно замерев напротив двери её спальни, прислонившись к противоположной стене, совсем как в прошлый раз. Снова руки в перчатках в карманах брюк, не смотря на ноющие и сбитые костяшки. Снова без трости, будто проверяет на прочность собственные силы после изматывающего дня. По раненому предплечью кровавые дрожки запеклись коркой и тянут кожу, но Бреккер упрямо игнорирует все неудобства. В который раз он не может заснуть из-за неё? Каз уже и со счёта сбился. Вот только, этой ночью Старкова не мучается от кошмаров, не мечется по постели, не захлебывается безотчетным страхом. В этот раз, рваное биение её сердца тихое и какое-то раненое, будто едва теплящийся огонёк затухающего костра. Это отвлекает и выводит из себя намного сильнее, будто на задворках сознания давно уснувшая совесть вскинулась и раздражающе нашептывает о собственной неправоте. Он отгонял эти мысли, пытался выдавить их своей головы сначала злостью, потом болью — как всегда делал, — потом заливал выпивкой, но ничего не помогло. И вот он здесь, напротив двери её спальни, ждёт чего-то неведомого. Перед глазами всё ещё стоит выражение боли на её лице, невысказанная обида в глазах, полных слёз. Каз уверен: Старкова едва ли захочет его видеть сейчас, не то, что разговаривать, но всё равно не уходит. Алина тихо садится на кровати, осторожно спуская на теплый пол босые ноги. Ей очень хочется двигаться бесшумно, чтобы незамеченной подкрасться к двери, но всё вокруг играет против неё: то каркас постели скрипнет, то половица под ногой засипит. И от каждого предательского звука, который её выдаёт, у Старковой всё сильнее припускает сердце. У самой двери приходится сделать глубокий вдох, чтобы набраться смелости и взяться подрагивающими пальцами за ручку. В голове проносится мысль о том, что она может этого не делать — может не открывать ему дверь. Может отказаться встречаться с ним лицом к лицу, так же тихо вернуться в постель, оставив Бреккера в одиночестве, в пустом коридоре. Может и вовсе запереть дверь на замок, и пусть ищет ключи по карманам, если так хочет с ней поговорить. Она вообще ничем ему не обязана. Алина и попала-то сюда в качестве заложника, против собственной воли. Но мысли эти растворяются вместе с шумным долгим выдохом и звуком поворачивающейся ручки. Они смотрят друг на друга не шевелясь. Стравливаются взглядами, он — устало-безучастным, таким черным, что зрачка не видно; она — выдержанно-спокойным, золотисто-янтарным, подстать закатному солнцу, на которое уже можно смотреть без боли. Их разделяет лишь узкая полоса коридора, да дверной проём, и расстояние это кажется ничтожным и громадным одновременно — обиды и гордость формируют такую пропасть, что через неё не перебраться. Бреккер не двигается с места, молча оглядывая девушку с головы до ног. На ней всё тоже простое платье, темно-серое, оттеняющее её и без того бледную кожу. Волосы растрепались и выбились непослушными прядями из прически, под глазами залегли тени недосыпа, как напоминание о ночных кошмарах. Старкова маленькая и ломкая, как фарфоровая кукла, на такую смотреть лишь можно, но руками не трогать, чтоб не сломать нечаянно. У Каза в голове до сих пор не укладывается, каким чудом ей удалось пересечь каньон и остаться в живых. И каким чудом она носила внутри себя всю ту силу, которая вырвалась тогда, на каменистом берегу Безью ослепительной световой вспышкой. Бреккер поднимает глаза к её лицу, встречая настороженный, выжидающий взгляд, и понимает: не смотря на всю хрупкость и скованность, она совсем его не боится. Её страшат лишь резкие смены его настроения и полная неизвестность. Алина знает: он не сделает первый шаг. Слишком горд, слишком самоуверен, она видит отражения этих черт в расслабленном выражении его лица. Краем глаза замечает рану на руке, которую он так и не промыл, кровавые разводы по коже. А ещё замечает наливающийся на скуле синяк, и то, каким измотанным и бледным он выглядит, на фоне темного дерева коридора. — Зачем ты пришёл? — тихо спрашивает она, и удивляется, почему голос совсем не дрожит. Бреккер молчит, не сводя с нее своих глаз — червоточин, и Алина откуда-то знает, чувствует нутром, через ту самую связующую нить, что сил на ответ у него просто нет. Он невыносимо устал. Девушка обреченно вздыхает, отступая в сторону, молча приглашая его внутрь — Каз тут же подаётся вперёд, отрываясь от стены, неторопливо сокращая разделяющее их расстояние. Все его движения медленные и какие-то измученные, и Старкова окидывает его исподтишка взволнованным взглядом: что если он ранен намного серьёзнее, чем хочет показать? Бреккер пересекает комнату, не обращая внимания ни на взгляд девчонки, ни на зычный щелчок дверного замка. Сильнее обычного подволакивает больную ногу, которая тянет и простреливает от каждого шага — Каз только морщится пару раз, так и не говоря ни слова. Дойдя до постели, грузно оседает на перины как брошенный куль с картошкой, опирается локтями о колени и продолжает молчать, вперив перед собой отрешенный взгляд. Таким бессильным Алина видит его впервые за всё время их знакомства. Всегда собранный, решительный и чересчур уверенный в себе, сейчас Бреккер кажется потерянным и измученным. Будто извечный панцирь, который он носит, исходит трещинами по поверхности и в просветы эти виднеется нутро. Без привычного холодного взгляда и костюма с иголочки, в помятой и испачканной кровью рубашке, он выглядит совсем мальчишкой — одиноким, покинутым, ищущим место, где мог бы найти хоть минуту покоя. От этого его вида у Старковой болезненно сжимается сердце. — Ты так и не обработал рану, — говорит она, силясь прервать это гнетущее, затянувшееся молчание. Парень не отвечает, не шелохнувшись. Что происходит в его голове в этот момент? Какие мысли тревожат настолько, что уже второй раз за этот месяц он приходит к ней — вопреки всем доводам рассудка, вопреки собственным запретам? Алине вдруг до боли в костях хочется дотронуться до него. Набраться храбрости и подойти вплотную, ласково запустив ладонь в его темные волосы, мягко перебирая пряди пальцами в надежде, что от прикосновений этих хотя бы часть его тревог утихнет. Но Старкова знает: Бреккер лишь нервно дернется в сторону, и после короткой, неловкой паузы, уйдет прочь. Поэтому она собирает пальцы в кулак, больно впиваясь ногтями в мягкую плоть ладони. Ему всё это не нравится. Не нравится, что он ищет отдушину в её присутствии и что снова пришёл к ней, скрываясь под покровом темноты. Не нравится, что рваное биение её сердца, которое совсем не совпадает с его размеренным ритмом, всё меньше раздражает. И то, что её слёзы вызывают ноюще-гнетущее чувство, не нравится тоже. Бреккеру хочется рассмеяться от всей абсурдности собственных действий. И, если бы у него остались на это силы, он непременно разразился бы лающим, хриплым хохотом. Но сил нет, так что он просто прикрывает глаза, и сидит так какое-то время. Слышит, как Старкова молча пересекает комнату, как у неё дыхание становится порывистым и частым — наверняка от волнения. Совсем рядом что-то тихо бряцает, заставляя нехотя поднять веки: девушка ставит справа от себя жестяной таз с водой, и опускается перед ним на колени, с влажным полотенцем в руках. Всё его тело мигом напрягается, но Алина не пытается придвинуться ближе, не пытается дотронуться, лишь бегло оглядывает раненое предплечье и поднимает взгляд к его лицу. — Можно? — тихо спрашивает она, складывая руки на коленях, покорно дожидаясь его ответа. Этот вопрос звучит чертовски непривычно. Все, кто его когда-либо окружал, как один делают вид, что не замечают всех его странностей. Никто не смел задавать вопросов, даже слегка боясь намекнуть на то, что заметили что-то неладное. Но Алина не боится. Она видит этот внутренний излом своими янтарными глазами и даже не пытается делать вид, что всё в порядке. И то, как она терпеливо ждет разрешения к нему прикоснуться, уважая все его причуды, всех внутренних демонов, заставляет Бреккера выдохнуть с каким-то небывалым облегчением. В горле появляется вязкий ком нагнетающейся паники, но он стискивает зубы посильнее — ему хотелось к ней прикоснуться ещё в прошлый раз, что практически удалось. И он от чего-то уверен: если что-то пойдёт не так, девчонка не станет настаивать, позволив ему отодвинуться прочь. Эта мысль даёт короткий миг успокоения, за который он успевает кивнуть. Алина подвигается чуть ближе, пока Бреккер ловким движением расстегивает запонку и закатывает рукав до локтя, слишком порывисто и резко. Приставшая к коже ткань с треском отрывается, но парень даже бровью не ведёт — он из тех, кто привык и сросся почти с любым видом боли. Каз снова ставит локоть на колено, рука безвольно свешивается в воздухе, позволяя получше разглядеть рану. Тонкий, глубокий порез — клинок, несомненно, был заточен идеально. Алина сглатывает, медленно поднимая руку, осторожно касаясь кожи лишь поверхностью полотенца. Бреккер вздрагивает, но она точно знает — это вовсе не от боли. Тут же убирает влажную ткань, окуная её в воду, давая ему возможность перевести дух и набрать в легкие побольше воздуха. Дольше положенного возится в воде, прежде чем выжать полотенце и повернуться с ним обратно к парню. Встречает его внимательный взгляд, которым он провожает каждое её движение, и пытается найти в нём хотя бы маленький намёк на то, что следует остановиться. Но Бреккер выглядит спокойнее, чем Алина могла предполагать, только сердце припускает, совсем слегка — если бы она не слышала его столько раз до этого, то и не заметила бы разницы. Поэтому она снова тянется к его руке, задерживаясь на ране чуть дольше, чем в прошлый раз, бережно промакивая порез. Все её движения медленные и осторожные, как будто бешеного пса выхаживает, который от любого резкого движения цапнуть может. Казу думается, что сравнение это от правды не очень-то далеко. Её мягкие касания, пусть и через ткань полотенца, унимают ярость, которая весь вечер кипела по венам и напряжение в теле совсем слегка спадает. Она боится причинить ему боль, и это неожиданно и странно. Бреккер привык к тому, что страх перед ним всегда был другим — боялись его гнева, его силы, его репутации. Но эта равкийская девчонка боится не его самого, а того, что может сделать ему больно. И он совсем не знает, что с этим делать. Каз удивляется этой бессмысленной и неоправданной доброте: он не заслужил от неё ни этой мягкости, ни этой заботы. Всё что он делал в последние недели, — мысленно швырялся проклятиями в её сторону, и намерено пытался задеть побольнее. Признаться честно, Каз был уверен, что Старкова даже дверь ему не откроет. Сделает вид, что спит, или кинет в закрытую дверь горькое и обиженное «убирайся», совсем как он бросил то же самое ей в лицо пару часов назад. Но Алина милосердна и добра, поэтому впускает его к себе, и впервые за долгое время Бреккер чувствует себя слабым. Это ощущается, как его персональное поражение. И её очередная над ним победа. Парень шумно тянет воздух носом, отводя в сторону взгляд. — Я тебя не ненавижу. Каз не знает, зачем говорит это, просто чувствует необходимость произнести слова вслух. Он, как никто другой, знает, какая ненависть на вкус, как она бурлит и подтачивает основание черепа изо дня в день, болезненным спазмом отдавая по позвонкам. Бреккер почти всех недолюбливал, много кого презирал, но ненавидел он лишь некоторых, и чувство это слишком сильное, слишком разрушительное, чтобы разбрасываться им вот так. Особенно, не имея веского повода. Особенно, когда дело касается Старковой. Алина ничего не говорит в ответ, только губы пожимает, Каз видит это уголком глаз. Она по правде сказать, это и так поняла, в то самое мгновение, как открыла дверь и встретила его уставший взгляд. За долгий день слишком много всего навалилось — мелкие неурядицы и крупные проблемы, несколько ссадин и ран по телу в довесок. Это выбило его, привыкшего всё держать под контролем, из колеи. Навалившиеся эмоции затопили по самую глотку, а как справляться со всем этим и выражать собственные чувства его никто не научил. Бреккер привык на любое вторжение в личные границы отвечать нападением, даже если ему пытаются помочь. Лает и кусается словами, как сорвавшийся с цепи пёс, а остановить себя едва ли может. Тишина между ними напряжённая, но не тяжёлая. Как будто любое сказанное слово может разрушить этот хрупкий момент доверия. С каждым новым полосканием вода в жестяной таре всё сильнее смешивается с кровью, приобретая розоватый оттенок. Старкова методичными, отточенными движениями промывает рану до тех пор, пока его бледная кожа не становится чистой, только края пореза алеют сукровицей. Она думает о том, что надо бы наложить швы, но как это сделать, представить не может. Сюда бы какого-нибудь целителя из ордена Корпориалов, который бы залечил рану, не прикасаясь к коже. — Рана выглядит глубокой, — прерывая установившееся молчание, говорит Алина и поднимает на Бреккера глаза. — Нужно или зашить, или наложить повязку. Он переводит взгляд на своё предплечье, задумчиво разглядывая порез. Он готов к этому? К близости, к прикосновениям, к тому, что Старкова, возможно, коснётся его? Если он позволит зашить рану, вряд ли сумеет уйти, если что-то пойдёт не так — не с торчащей из предплечья иглой. — Повязку, — отзывается парень, коротко и быстро, словно не хочет давать себе времени на раздумья. Ловит на себе взгляд её золотистых глаз. У неё на границе янтарной радужки, прячутся россыпи красно-коричневых пятнышек — они складываются в узоры, как разбросанные осколки стекла в калейдоскопе. Каз уверен, что рисунки эти искрятся и блестят, меняются каждый раз, стоит солнечном свету упасть под другим углом. Он почему-то только сейчас всё это замечает. Алина не двигается, так же внимательно глядя на него в ответ. Смотреть в его тёмные глаза — всё равно что бродить в черноте каньона. Глубокая бездна, густая и непроницаемая, в которой нет ничего, кроме пустоты: ни злости, ни раздражения, ни ненависти. Только контроль — прочная и неприступная стена, намеренно возведённая много лет назад, кирпичик за кирпичиком. Лишь лёгкие вспышки усталости отражаются по краю радужки янтарными всполохами, оттенками под стать её собственным глазам. Но как бы Бреккер ни пытался отгородиться от всего белого света, Алина видит, чувствует, что всё это — напускное. Там что-то есть, за этой пугающей пустотой и извечным контролем. И, может, Каз сам не решается это признать. Он привык к чужим взглядам. Его изучают так же пристально, как он изучает других: оценивают силу, ищут слабые места, наивно смеются над образом калеки. Но в янтарных глазах Старковой нет ни хищного расчёта, ни попытки нащупать уязвимость, ни желания ткнуть в его неполноценность. Алина смотрит внимательно, будто пытаясь разглядеть в нём то, что до неё никто не пытался увидеть, — его самого. Она видит просто человека, и это уже само по себе для него слишком, но Бреккер продолжает сидеть, не разрывая зрительный контакт. Старкова первая отводит взгляд. Глухо сглатывает, смаргивая наваждение, и кивает его словам, осторожно поднимаясь на ноги. У неё остались скромные аптечные пожитки с прошлого раза, когда она помогала Нине с одним из ребят после потасовки в игорном зале. Каз провожает её взглядом до противоположной стены, где рядом с небольшим столом расположился маленький комод. Замечает, что она шлёпает по полу босиком, и сверкает тонкими щиколотками из-под серой юбки платья. Она вся такая — тонкая, хрупкая. Надави чуть сильнее — сломается. Мысль эта неприятно цепляет сознание, мышцы по телу вдруг напрягаются, и Бреккер встряхивает головой, будто пытаясь выгнать эти образы прочь из разума. С повязкой не возникает никаких проблем — Алина приносит кусок чистого бинта, усаживаясь на своё привычное место на полу, и, пока парень придерживает один конец, ловко оборачивает ткань в несколько слоёв вокруг предплечья, ни разу его не коснувшись. Рвёт второй конец вдоль на две равные части, обматывая их и завязывая чуть ли не бантиком, от чего Казу хочется закатить глаза, но он сдерживается. Она, определённо, проделывает подобное не в первый раз, и Бреккеру думается, что время, проведённое в Первой армии, оставило свой след. Ему сложно представить её в ряду солдат, в военной чопорной униформе. Куда гармоничнее Старкова выглядит в стенах его клуба — в платьях в пол, с волосами, убранными в высокие прически, в холодном серебре украшений. Эта картинка кажется куда правильнее предыдущей. Когда она заканчивает с его раненой рукой и отстраняется, Каз почему-то чувствует лёгкий укол разочарования. Её присутствие принесло странное чувство покоя, и теперь этот миг хочется удержать, но он лишь сильнее стискивает зубы, напрягая желваки. Он привык держать дистанцию — это лучше, чем расплачиваться за доверие. Алина чувствует на себе его взгляд, но старательно делает вид, что не замечает этого. Её пальцы становятся непослушными, когда она торопливо вытирает руки о мокрое полотенце. Ей кажется, что он видит всё — её дрожь, её неуверенность, её ребяческое смущение. Бросает взгляд на таз с кроваво-розовой водой, а затем снова — на свои руки, не зная, куда себя деть. Бреккер слышит, как девичье сердце, до этого бившееся в ровном ритме, вновь припускает. И как Старкова нервно теребит пальцами край мокрого полотенца замечает тоже. Он не двигается, не говорит ни слова, лишь наблюдает за этой молчаливой борьбой с самой собой. И ему это почему-то нравится. — Тебе… — она запинается на полуслове, но быстро берёт себя в руки. — Не обязательно уходить. Он продолжает смотреть на неё, не отводя глаз. Не в первый раз замечает, что Старкова смущается рядом с ним, как маленькая девочка, и от этого хочется ухмыльнуться. Какое-то ребяческое любопытство просыпается внутри — Казу интересно, что именно она пытается ему предложить. Её голос становится ещё тише, когда девушка, выдержав паузу, продолжает: — Можешь остаться, если хочешь. Поспешно поднимается на ноги, подхватывая таз, и уносит его к столу, пряча от него своё лицо. Но пунцовый румянец, приливший к щекам, Бреккер всё же успевает заметить, хоть вида и не подаёт. На плечи наваливается невыносимая усталость, будто всё тело разом расслабилось, и веки предательски тяжелеют с каждой проходящей минутой. Каз потирает лицо, вслушиваясь в торопливые девичьи шаги — Алина обходит кровать и забирается под одеяло, оставляя его сидеть в изножье, на самом краю. Он кидает взгляд на дверь, прямо перед собой — ему нужно лишь найти силы подняться и сделать несколько шагов, остальной путь уже дастся легче. Но Бреккер продолжает сидеть, гипнотизируя кованную ручку в виде вороньей головы. Она поблёскивает в тусклом свете свечей. Он уйдёт — Алина это точно знает. Лежит под одеялом, прямо в одежде, и ругается себя за глупость, сорвавшуюся с собственного языка. О чём она вообще думала, предлагая ему остаться?! Её глаза закрыты, но слух напряжён до предела. Старкова пытается унять неловкость и смущение от своего поступка, ожидая с минуты на минуту услышать его шаркающие шаги в сторону двери. Но проходит одна минута, потом вторая, потом третья. На четвёртую всё вокруг будто замирает, а потом комната наполняется новым звуком — Алина слышит, как сипят перины под весом чужого тела. Распахивает глаза, упираясь взглядом в темную макушку — Бреккер откидывается на спину, с тяжёлым вздохом прикрывая глаза. — Спасибо. Голос его звучит неестественно и чуть хрипло, словно он не разговаривал лет сто. Словно он, привыкший со всем справляться в одиночку, вовсе не знает, как выжать из себя благодарность. Алина молча лежит, уставившись на парня, не зная даже, что чувствовать в этот момент — беспокойство или ликование от того, что он принял её сбивчивое приглашение, — поэтому ощущает всё и сразу, пытаясь дышать как можно размереннее. Ей хочется верить, что это значит больше, чем просто усталость. Что это — трещина в стене, которую он так упорно возводил между собой и всем миром. Бреккер слышит успокаивающее биение её сердца — оно быстрое, рваное, каким бывает каждый раз, стоит им остаться наедине. Он чувствует согревающее тепло, исходящее от её хрупкого тела, — чувствует даже сквозь толстый слой одеяла, в которое она укуталась, точно в броню. Ему вдруг до судорог в мышцах, до болезненных прострелов в покалеченной ноге хочется, чтобы она дотронулась до него. Чтобы запустила свои тонкие, бледные пальцы в его волосы, мягко перебирая пряди, будто струны на музыкальном инструменте, усмиряя вихрь роящихся там тёмных мыслей и тревог. Желание это настолько яркое, почти ощутимое, что по коже расползаются мурашки вдоль позвонков, и одновременно делается нечем дышать — даже от мыслей о чужом прикосновении на грудь ложится каменная плита. Поэтому Каз просто лежит — смирно, неподвижно — и вслушивается в её тихое дыхание. И тревога, кажется, затихает.