Когда никто не слышит

Ривен чувствует себя неуютно в школе для сраных феечек и отважных героев. Ривен не считает себя героем, он попал сюда по ошибке. Такие, как он, не спасают принцессу из башни, они кидают её в пасть дракону, лишь бы поскорее заткнулась. А если надо пробудить поцелуем ото сна? Он, конечно, не против, но все же читали настоящие сказки братьев Гримм — поцелуя не всегда достаточно. А если принцесса оказалась бы не особо хороша на личико, он бы и мараться не стал. От такой потом не отвяжешься, будет преследовать по болотам и топям, да ещё возмущаться, почему он не помогает ей выбрать очередное платье к званому ужину. Придётся самому искать дракона, изголодавшегося по свежему мяску. Ривен не тянет на звание героя, да он и не пытается. Он не глуп и давно понял, что ему не стоять на одном пьедестале со златовласым Скаем, разве что тенью за его спиной. Так и чего тогда рваться в рыцари и защищать честь дам, когда эту честь можно порочить с превеликим удовольствием. — Хочешь? — вопросительно вздергивает бровь Ривен на взгляд Музы — такой неодобрительный, что хочется незамедлительно испачкать её воображаемый белый плащ. Муза из "хороших девочек". Такие обычно фыркают носом, но если припрет к стенке пойдут на все, чтобы выкрутиться. «И член отсосут, и мать предадут, да хоть жертвоприношение младенца устроят», — думает Ривен. Муза только отворачивается от руки, протягивающей вейп. — Что, подружка-толстушка не разрешает? Отругает, если унюхает что-то, кроме брауни с травкой? Её в них было так ничтожно мало, что торкнет только первоклашку. Муза замирает, разворачивается на пятках и нависает над Ривеном, сидящим на полу одного из многочисленных коридоров Алфеи. Обычно Муза добрая. Обычно Муза приветливая. Но сегодня Ривену не повезло. То ли у Музы плохой день, то ли у него. — Твои ужимки, чёрный юмор, колкости — это все шелуха, которой прикрывается маленький испуганный мальчик, под которой прячется от этого страшного мира. Фея разума. Это хуже, чем оказаться голым. Она залезает под кожу, вспарывает его защитный панцирь от пальцев ног до макушки. Щурясь, вглядывается в него горящими фиолетовым глазами (боже, они как паяльная лампа). Ривен чувствует себя препарируемой на столе лягушкой: лапки растянуты, брюхо вспороли и теперь копаются в кишках в поисках интересного. — Прячешься за травкой от собственной ничтожности? Рано или поздно дым рассеется. Что тогда ты будешь делать? Она ждёт ответа, а Ривен только и может оглушенно проблеять: — Пошла к черту. — От фей разума одни проблемы. Ривену хватает своих. Впервые он берет в руки бонг на первом курсе в подземелье специалистов. Старшеклассники хихикают, подтрунивают над ним, ожидая классического первого кашля. Он так не хочет облажаться, что стискивает колбу вспотевшими пальцами настолько сильно, что кажется стекло сейчас лопнет. Но оно прочнее, чем выглядит на первый взгляд, и Ривен надеется, что он такой же. Непримечательный на вид первокурсник, из которого, словно Пиноккио из полена, выстругают нечто стоящее, ведь он прочнее, чем кажется. Только он сомневался, что хочет следовать стремлениям директоров Алфеи. «Им плевать, кем ты хочешь быть», — озлобленно повторял Ривен, когда замечал несоответствие себя золотым стандартам академии. И чем больше было несоответствий, тем злее становился Ривен. Ривен касается губами горлышка — все ещё тёплого после раскуривавшего Кена — и затягивается, сначала совсем чуть-чуть, боясь переборщить, потом смелее. Кашель разносится гулким эхом по подземельям. Ему вторит смех уже бывалых курильщиков. Ривену бы оскорбиться, но Ривену плевать. Первый приход уносит его так высоко. Выше всех проблем и чаяний, выше всегда опережающего Ская, выше надменного Сильвы, выше Фары — чёртовой феи разума, рядом с которой ощущаешь себя под рентгеновскими лучами. Он взлетает так высоко — к самому небу. Лишь бы не спалить крылья, как Икар. Наркотики облегчают жизнь, но с каждым разом их нужно все больше, чтобы достичь той же высоты. Словно топливо разбавляют. И вот тебя уже заправили не чистым бензином, а столетней соляркой. Мир не такой красивый, и ты не такой замечательный, как пару косяков назад. На очередной тусовке стены слишком серые, а потолки слишком низкие. Беатрикс пропадает где-то с Дейном, а может наедине со своими темными делишками. Ривену не то чтобы скучно или одиноко, но Скай сгорает в пожаре под названием Блум, а ему откровенно нечем заняться. Тошно настолько, что остается лишь сунуть пальцы в рот, чтобы помочь организму освободиться от всей скопившейся внутри дряни. Фигурально, конечно. Он подходит к Музе. Слово за слово — и он сбросит свой груз на плечи хрупкой феи, а сам воспарит, как всегда и бывало. Только Муза делает вид, что его не видит. Ривен не любит, когда его не замечают, просто терпеть не может. Ривену хочется затянуть её хвостики потуже, до самой боли. Чтоб вскрикнула, а в глазах отразилось раскаяние. Ну, или хотя бы как минимум его заметили. Фея демонстративно смотрит в толпу, словно Ривен прозрачный, словно Стелла скрыла его миражом своей силы. Только вот он, прямо перед ней. Вполне осязаемый. И чуть ли в рот не заглядывает, как дрессированная собачка. Ривен сплевывает от злости. — А знаешь, ты ведь сама прячешься за своими наушниками. — Она бросает на него презирающий взгляд, сравнивающий с землёй. Кажется, это тоже часть её силы, но специалисты просто так не сдаются, особенно такие противные, как он. — Поспорим, кто дольше протянет без своей зависимости? — Кто дольше продержится без зависимости, серьезно? Хороший повод вывести феечку из себя, но как бы задача не оказалась непосильной для него самого. Его зависимость, как часть организма, они столько всего пережили вместе, войну прошли по окопам. Она размазана, как сажа по коже обожженного. Она как симбиот из глупых комиксов с Земли — дает силы, когда своих недостаточно. Он жалеет, что ляпнул такую глупость, но гордая фея не может отказаться. — По рукам, — говорит она и улыбается, но как-то неискренне. Видимо, для нее это будет то еще испытание. Муза снимает наушники, на миг закрывает глаза, будто перестраиваясь на другую волну. Убавляет ползунок громкости, уводя всеобщую какофонию на задний план. Ее глаза загораются лиловым, который кажется затянет как омут, если всматриваться слишком долго. Ривен понимает, что его читают как открытый журнал, брошенный на тумбочке: вроде не интересно, но вдруг найдется что-то этакое. — Ты сорвешься сегодня же, — шепчет она доверительно и улыбается гораздо увереннее. Ему хочется согнать наглую ухмылочку феи клубами дыма, но это будет значить, что он проиграл. Ривен кипит словно чайник, забытый на плите. Несколько дней проходят вполне неплохо. Он не срывается на Ская по пустякам, не грызет кончик ручки так, что кажется она побывала в лапах у безумно голодной белки. Не шугает первокурсников пуще прежнего. Или так думает только он? Он видит Музу в коридорах, и выглядит она не очень. Но если посмотреть в зеркало и быть честным — он выглядит не лучше. Синяки под глазами украшают их лица, словно они близнецы. Причины разные — исход один. Ему бы стало совестно, но он же говнюк, не устает напоминать себе Ривен. Беатрикс садится к нему на колени, как в свое любимое кресло. Свернется калачиком — и вылитая кошка на вид. Но только на вид. Так обманчиво, что Ривену хочется оборжаться и сдерживается он с трудом. Если бы у этой кошечки были коготки, они раздирали бы насмерть. Губы Беатрикс сладкие, а на языке горечь никотина. Она делает затяжку, глаза закатываются, и по спине Ривена пробегают мурашки, будто затягивается он сам. Он словно ощущает, как легкие заполняются сладостным туманом. Он чувствует себя эмпатом похлеще чертовой Музы. Может, это заразно. Би обвивает его, как змея из Эдемского сада, и протягивает сигарету вместо запретного плода. Он не может признаться, что запер вейп в тумбочке. Что повёлся на глупые споры. Только отрицательно мотает головой. У Би есть одно хорошее качество — она не пристает с расспросами, если это не пара интересующих её тем, типа Блум и секретов Фары Даулинг. Ну ладно, два хороших качества — она еще отменно делает минет. Беатрикс поглаживает его затылок и шепчет: — Трахни меня как следует. В свободном от травки разуме слишком много мыслей. Так необычно много, что сосредоточиться на сексе не очень-то и получается. Запах шмали Беатрикс, кажется, пропитал её насквозь. Может, она и есть чистый дурман? Ривен кривится, надеясь, что в темноте незаметно, скользит рукой по бедру, подхватывает её и кидает на кровать. Беатрикс возбуждено хихикает. Черт, почему он не в настроении, почему не может отбросить мысли, что раньше так хорошо уходили на задний план, стоило ей улыбнуться кроваво-красными губами? Он думает про Музу, слышит ли она в тишине ночи его мысли. Засмеется, прикусит подушку. Прошепчет в пустоту какой же он придурок. Дождётся, когда он сорвется. Удовлетворенно наденет наушники и вернётся к прежней жизни, позабыв, кто такой вообще этот ваш Ривен. Не дождётесь! В тишине отдельные мысли уловить гораздо легче. Когда стихает всеобщая какофония, единичные разумы сверкают как маяки — притягательные, но иногда неприятно слепящие. Она чувствует сон Терры. Даже там она так ярко переживает, что пришлась не к месту, и Муза жалеет, что для фей разума не придумали волшебные беруши. Хочет быть спокойной, как Аиша. Ей всегда не хватало непоколебимости и контроля, хотя бы их видимости. Даже этого не было. Приходилось скрываться за наушниками, чтобы меньше пропускать сквозь себя чужие беды, подростковые неврастении и шквал эмоций, рандомно сменяющих друг друга, переплетаясь в причудливые фигуры, как в калейдоскопе. Приходилось постоянно напоминать себе, кто ты такая, чтобы не потеряться в посторонних эмоциях. Как когда смотрела на отца с ненавистью, не понимая почему, вздрагивала от его малейшего движения. Все потому что не смогла отличить чувства соседского мальчика, которого не гнушались колотить дома, от своих собственных. Она вспоминает черную горечь Терры в ответ на слова: «Жирная уродина», и кажется, будто их сказали ей самой. Глаза обидно жгут слезы. И она не может отказаться от спора. Она не может перестать думать о Ривене, но не понимает: она ли? И стоит ли судить книгу по обложке. Да, еще одна маленькая неприятность ее дара — видеть то, что скрыто внутри. И если для него — пока слова не сказаны вслух, можно сделать вид, что этого не существует, то она все знает и без слов. Она знает, что сначала он хочет начать разговор как-то по-другому, по-доброму, но потом выплевывает то, чего от него обычно ожидают. Зачем разочаровывать публику? Ведь тогда и сам не будешь разочарован. Она знает, что он просто грустный мальчик, не знающий, как реагировать на злую реальность. Ожидая боли, он действует на опережение. Насколько это его оправдывает? Ривен замечает ее у пруда, когда большинство учеников сосредоточились в кафетерии в ожидании ужина. Она не может выдержать гул стольких мыслей и позорно сбегает с поля боя. «Давай, добей меня», — думает Муза. А что такого, она может думать что угодно — он все равно не услышит. Даже то, что он выглядит мило, когда улыбается. Но он не улыбается. Ривен хочет начать с колкости, но передумывает, видимо у него слишком мало сил, чтобы вести склочные беседы. А у нее слишком мало сил, чтобы врать. — Да, проиграла. Можешь ликовать и злорадствовать. — Муза решает раскрыть все карты. — Они слишком громкие. Это невыносимо. — Ему становится неловко. — Может, тебе просто выпить? Я знаю хорошие запасы специалистов в подземелье. Там целый бар на любой вкус. Хорошо расслабляет. — Заменять одну зависимость другой — глупая идея. — Она улыбается вымученно. И Ривен думает, что следовало бы ее обнять или хотя бы похлопать по плечу, но они не в столь близких отношениях. Даже дьявол может сочувствовать. Хотя Ривену до дьявола как до… Она задумывается, как до чего, и не может придумать. Зато с кукольными рожками на Хэллоуин он выглядел бы забавно. Ривен не понимает, почему она смеется, и Муза сомневается, стоит ли говорить. Когда смех отпускает, опять накатывает тяжесть. Кто-то получил двойку, кто-то плачет в кустах от невзаимной любви. Кто-то рядом крутит в руках зажигалку, но тем не менее опережает ее в споре. Рука тянется к наушникам в сумке. Привычный прочный пластик защищающий ее не хуже стальной стены от радиации. — Я тоже иногда трогаю сигарету, даже нюхаю, но зажигалку тогда убираю подальше, вдруг не удержусь. — Ривен улыбается, но при этом серьезен. И это, наверное, самый честный его разговор за последнее время. А может, и за всю жизнь. — В моей голове постоянно чужие люди. Это как проходной двор, только я их туда не приглашала. Ривен думает, будь так у него — он не выдержал бы точно. — Знаешь, есть такой прием для контроля гнева: представляешь вокруг себя невидимый кокон и как все раздражающее тебя отбивается от него, как от щита. — Ривен воодушевлен своим предложением, словно разработал план для уничтожения обожженных. Его глаза горят, как огни Лас-Вегаса. В казино проигрывают, дурочка. Муза одергивает себя. — Это не поможет. Все немного сложнее, чем ты думаешь. Она мгновенно ощущает, как липкое одеяло смущения накрывает Ривена. Он не понимает. Ни на что не способный идиот. Муза опростоволосилась. И если ничего не предпринять, этот разговор окажется последним честным в его жизни. Двойная доза стыда сжимает горло, и, почти задыхаясь, она выдавливает: — Я сама не понимаю. Ей хочется заплакать. От того, что тяжело, от того, что приходится заботиться о чувствах других. Нельзя просто плюнуть и пойти дальше, ведь она видит, что вырастает из этого семени. Ей хочется разрыдаться и надеть наушники, чтоб саму себя не слышать. — Я совсем на пределе, — шепчет Муза. А Ривен прикуривает сигарету и затягивается. Он не позволяет ей сдаться. И когда никто не слышит, он говорит: «Не такое уж ты и дерьмо, Ривен».