КПСС – Иуда

ХХ.ХХ.2017

Кадр как из фильма. Кухня Забэ. Не прибрано немного, но, в целом, даже уютно. Не сочетается с самим Забэ. Слава на краю табуретки сидит сгорбленный, пиво тянет. Сегодня вечером кроссовер — он свой текст уже не повторяет, а вот Лёше стоило бы. Себя Лёша тоже видит как будто со стороны. Взъерошенного, уставшего с поезда. Неспокойного. Толком не понятно, почему — просто ощущение странности преследует, нагнетается, давит на голову. Волнуется, немного, наверное. За себя меньше — что ему там с ХХОСом баттлить? — больше за Славу волнуется, который привычно улыбчив и ленив. На языке горчит, отдаёт какой-то наебкой, чем-то нехорошим, мутное чувство, как утренняя тошнота. Слава вообще невозмутим. Ерошит ему волосы шутливо, бодается плечом: — Что такое, Всяч, где настрой? — и его похуизм, как обычно, успокаивает. А перед мероприятием Саша, его хорошая Саша, целует Лёшу в кончик носа и крепко за руку держит. Чейни хлопает ободряюще по спине и говорит что-то умное, наставляющее. И Лёша чувствует, как отпускает волнение. Чувствует себя в своей тарелке, даже счастливым немного. Полным нахального куража. Жалко, что потом это всё сыпется.

***

ХХ.ХХ.2021

В Питер заносит как-то случайно. Хочется приключений, да и к себе давно звала подруга, и теперь Лёша на пиздец знакомом Московском вокзале. Перебирает мелочь в кармане куртки — холодно. Можно, наконец, стянуть маску с носа: пахнет сырым туманом, глаза болят от недосыпа. Думает как-то отстранённо о том, что надо сначала вещи закинуть, а заселение через пару часов только, позавтракать пока можно будет, интересно, открыта ли та кафешка ещё на Казанской?.. И лёгкая ностальгия от знакомых локаций не светлая, а механическая какая-то, вымученная, серая. Голову немного кружит от нереалистичности. После заселения Лёша бродит по центру один. Подругу отпустят с работы только к вечеру — она заранее предупредила, — а никого больше у Всяча тут не было. В голове тоскливо промелькнуло, что стоило бы вечером зайти в семнашку. Он так давно не был в Питере, грех не заглянуть, хоть и не писал никому из питерских, хоть ни с кем не хотел видеться. Ему хватило старых лиц на Кубке МЦ в Москве — выпил тогда с Похом и его компанией, снова немного окунулся в ту атмосферу. Не хватало только волнительной дрожи в ногах перед баттлом, а так — всё на месте было. Даже с Хайдом поболтал. Красивый дом за красивым домом, в туристическом центре реставрируют здания, восстанавливают вензеля, лепнину, скульптуры. Лёша останавливается покурить у ворот в какой-то двор, и ловит на себе безразличный взгляд атланта, который поддерживает свод арки. Становится некомфортно. Город жуткий, неприятный. Неожиданно слишком много воспоминаний, хотя, казалось бы, что там вспоминать. Альфа-бар уже давно закрылся, друзья бывшие оказались не друзьями вовсе, а билеты на поезд скакнули в цене. Мимо идут люди, которые правда куда-то торопятся. Бедная молодость — гулять по охуительно холодному Питеру пока пальцы на ногах не отмёрзнут. И в дождь, и в снег. Пить вино из супермаркета вперемешку с пепси-колой для экономии и удобоваримости. У ивановского Лёшеньки голова кругом шла от культурной столицы. А вот здесь их с Славой пытались принять за курение в общественном месте: просто двор в центре, хули доебались? От Славы тоже голова тогда кругом шла. А Лёша никуда не торопится. Он везде, где смог, уже приехал. Достаёт телефон, листает список контактов, находит нужный, и живот почему-то скручивает от волнения. Набирает. Голуби на Дворцовой с удовольствием курлыкают и вьются вокруг, пока Лёша им хлеб из ближайшего продуктового крошит. Небо серое и низкое, давит на голову. Ебано кого-то ждать, но он разбавляет это как может. В конце концов он опять в этой дурацкой ситуации, где он, конечно прав, где белый плащ на нём, где ему должны — и сорваться посреди дня на встречу, и разговор, и извинения даже, но это от тревоги не спасает ни капли. В голове одновременно всплывает вечно насмешливое, непробиваемо ехидное лицо и спокойное «да, окей, сейчас подвалю, соберусь только». Может, он ошибся? Может он нихуя не понял, и у всего была веская причина? Хлеб кончается постепенно. К счастью, к моменту, когда ноги начинают замерзать, на его плечо опускается рука. Лёша поворачивается. — Привет, Лёш. — Привет, Слава. Жмут друг другу руку. — А я тебя только по хвостику этому дурацкому узнал, — Лёша неосознанно проводит рукой по волосам. — Какими судьбами? — Так получилось, — сухо отвечает Славе, сворачивая остаток булки обратно в пакет. Глазами ищет урну — надо выбросить, по-идиотски как-то с ней себя чувствует, а хлеб выбрасывать нельзя, мама ещё в детстве говорила… Бред в голову лезет.

***

ХХ.ХХ.2016

— Всяч. — А? — Ты хороший такой, — Слава внезапно его в объятья сгребает. Наклоняется для этого в три погибели, дылда пьяная. По спине хлопает как-то по-отечески. Лёша думает, что им не стоило так нажираться. Балкон-лоджию прокурили так, что дым в воздухе стоял. Пахло травой. — Ещё будешь чемпионом. Скажи это кто-то другой и в другой ситуации, Лёшу бы задело. Он о финале этом думал ежедневно, сокрушался, бесился. Но это же Слава. Он с ним носится как с ребёнком. Баттлы обсуждает, в компании свои зовёт, и на пьянках постоянно рядом, что-то шутит, о чем-то рассказывает. Это же Слава. Умный такой, старший товарищ, ментор, охуенный до дрожи. Который дышит ему в шею сейчас, который постоянно Лёше волосы лохматит, который по пьяне закидывает на него ноги и пальцами гуляет по колену. Вот она, ваша хваленная мужская гомосексуальная дружба? Спасибо, ознакомился. Когда даже образ любимой девушки мутнеет — словно очки запотели — перед светящимся опьянением и пассивной агрессией Славой. Он, когда пьяный или накуренный, тактильный очень. Часто с Ваней Светло чуть ли не в обнимку лежит. От Чейни не отлипает. Теперь и Всячу перепадает этого счастья. И не хочется признаваться, что он старается совсем-совсем не шевелиться, чтобы чужое алкогольное дыхание и пальцы на загривке никуда не ушли. Чтобы ещё немного, ещё чуть-чуть по спине побегали эти холодные мурашки. Чтобы было так же хорошо.

***

ХХ.ХХ.2021

Они сидят в баре, хоть время — пять часов дня. Разгоняют себя пивом. Лёша посматривает на экран телефона и мониторит диалог с подругой. — Ну чё, будешь меня за Сашу спрашивать? — от этого вопроса скулы сводит и предательски лицо краснеет. Ну какой же ты ебнутый, Слава, ну что за человек, блять. И противная лисья улыбка. — А ты думаешь, меня только это ебёт? — по-тупому огрызается Лёша, сжимая пальцы на бокале. — Ну да… А чё тебя ебёт? — Слава подпирает кулаком щеку и смотрит щеняче открытым взглядом. Из зверя в зверя, ничего человеческого в образе нет. А у него ещё недавно были патлы, а теперь уже стриженный привычно, Лёша в тиктоке видел… Не важно, где он видел. Он не следил за Славой. Пытался. Пытался не следить. — А может по шотику, Всяч? Принесите нам два шотика туберкулёза, да?.. Да, пока всё, пока всё… Туберкулёз обжигает глотку. Лёша не морщится, но во рту становится так же гадко, как и на душе. Сам оборачивается: — А можете повторить? Два по два ещё, окей? И смотрит же Слава таким взглядом как раньше. Практически с умилением. А я на тебя, Слава, без разочарования смотреть не могу. Посыпался герой моих детских грёз, заржавел и превратился в жалкую крысу. — Игра на выпивание. Я никогда не, — Лёша трёт горящие щёки. — Мне никогда не разбивала сердце Куромушка. Оба пьют. Не чокаются. Слава принимает правила игры, не задаёт вопросов, вообще ничего не говорит. Только смотрит. Смотрит, как поставленная волевым усилием на место кукуха снова начинает съезжать. — И это того стоило? — спрашивает, улыбнувшись криво. В голове зреет мысль, что для эго Славы вагина Саши оказалась подходящим гробом. — Ни о чём не жалеешь? — Стоило, Лёшенька. Ты сам знаешь, что стоило. Они пьют ещё. И ещё. — И как она? Просто съебала? Не нашла себе мальчика поинтереснее? — Слава затыкает его просто и ясно: кладёт руку на щёку, наклонившись через стол, большим пальцем приподнимает подбородок. Говорит серьёзно: — До сих пор так болит? Его пальцы легонько проводят по щеке. За этим движением подсознательно немного ведёт — хочется потянуться, поддаться. — Просто, за что, Слав? — Лёша окончательно себя теряет. Встроенный за пять лет образ сыпется, как штукатурка, обнажает маленького, обиженного Всячески, который в день баттла уже что-то чувствовал, уже мутило и хотелось прыгнуть в поезд до дома. — Что я тебе сделал? Он столько раз ту новогоднюю вписку со Славой и Сашей пересматривал. Представлял себя на месте Славы. Представлял себя на месте Саши. Хуево становилось. — Пошли покурим, — вместо ответа предлагает Слава, сгребая свою куртку. Лёша кивает, выходит без верхней одежды. Хочется промерзнуть и протрезветь. А в Питере всегда пахнет морем, если об этом задуматься достаточно крепко: и ветер этот ебнутый насквозь пропах солью. А в Питере всегда было очень сложно гостить, потому что он настолько чужой, неприветливый и тягучий, что либо уезжать в разочаровании, либо оставаться навсегда. Всяч давно выбрал. На плечи ложится чужая куртка. — Заболеешь, дурак.

***

ХХ.ХХ.2016

На плечи ложится чужая куртка, Всяч как-то пропускает этот момент, но становится теплее. Он поднимает воротник, трётся об него сопливым носом — знаменитая бежевая куртка Славы пахнет сигами, кисловато-горьким потом и женским парфюмом. — Спасибо, — благодарит Лёша, передёргивая плечами от холода. — Тебе идёт, — футболку на нём треплет ветер. Они встречают белую ночь в дворе-колодце: туристическо-питерский ретрит. С бухлом, корешами Славы и спизженным с арки русским флагом, в который кутается Миша Джигли. Наклоняется ближе: — Можешь на баттл со мной надеть, забавно будет, — гнусаво смеётся прям на ухо, и внезапно широко проводит языком по щеке. У Славы безумные глаза.

***

ХХ.ХХ.2021

Они вваливаются в квартиру Славы со смехом, потому что минут семь дверь открыть не могли — уже думали пиздовать к Лёше в апарты, или всё-таки вызванивать его подругу и идти пить дальше. Оказывается, для пьяных ключ — главный враг. В момент, когда перестали друг друга мордовать и просто выдохнули, стало настолько легче. Пошли разговоры: обо всём и ни о чём одновременно. О рэпе, концертах, о баттлах, о том, как там Чейни, где там Букер, о простой жизни в Иваново и о сложном рэпере Оксимироне. По пути к хате вспоминали панчи друг на друга, Слава даже свой недограйм позачитывал. — Давай сбреем тебе усы эти ебаные, — доносится голос из ванной. Лёша трёт лицо и начинает отпираться: — Нормальные усы, вообще-то. — Ты на бомжа немного похож, без обид, — прыскает. — Ты себя видел, когда зарос? Лицо русского панка. Слава выходит к нему с мокрой мордой. С чёлки немного капает вода. Подходит ближе и в мгновение — Лёша даже ничего понять не успевает — вытирает мокрую руку об его лицо, оставляя мокрый след от носа до уха, пальцами к шее протирает. — Фу, блять, Слава, — Лёша хватает его за ладонь, инстинктивно тянет на себя, и виснет, когда лицом почти что утыкается ему в ключицы. — Вспомним прекрасный второй сезон? — непонятно, к чему это. Оба замирают — только один как кролик, второй как удав, а потом Слава мокро и неаккуратно его целует. Всяча в моменте аж переёбывает от нелепости, но это теряется во внезапной слабости в ногах и в чём-то, дрогнувшем в груди. Он отвечает на поцелуй, и его теснят к стене, загоняя колено между ног — так становится проще, теряется разница в росте, и Лёша может запустить руку в волосы, и может потянуть на себя, вжать сильнее. Славины руки ощупывают его деловито, спешно пробираются под одежду — пока никто не передумал. И от абсурда, правда, заплакать бы, если бы не стояло так крепко и ширинка бы не давила на хер. Дрочат друг другу рвано и не в ритм, в глаза стараются не смотреть. Слава кусает и нацеловывает его шею, Лёша изучает потолок. Где-то тут, на этом диване, они должны были разложить суку с мышиными волосами, натянуть её в два хуя и забить на все проблемы. Но вышло лишь так, и после дрочки они лежат рядом такие же чужие друг другу, как были ещё вчера, и такие же близкие, как были пять лет назад. «Чё, блять», думает. Делили Куромушку, просрали дружбу. Питер как всегда встречает его так радушно, как только может.