Это фиаско, Мария

— Мария Владимировна! Негодующая директриса школы Леди хлопает дверью кабинета своего первого заместителя, чуть ли не бегом приближаясь к рабочему столу женщины, за которым она как раз-таки находилась. Ее каблуки отбивали резкую дрожь по полированному паркету. С опущенной головой в бумаги, Мария устало поднимает глаза на шатенку и начинает спокойно говорить, соблюдая долгие паузы в речи, давая каждой фразе вес и значимость: — Чем вы опять недовольны, Лаура Альбертовна? Ноздри носа расширяются от хватки большого количества воздуха, как у быка. Пар из ушей вот-вот выйдет наружу. Женщина с силой, от которой вздрогнула и покатилась ручка, бросает папку бумаг на стол блондинки, а сама подошла к окну, которое находилось слева от стола, стараясь унять дрожь в кончиках пальцев. — Во-первых, Мария Владимировна, не опять, а снова. Во-вторых, вы допускаете постоянно одну и ту же ошибку, — начала Лукина, глядя в стекло, за которым клубился вечерний туман. — И какую, мне интересно узнать?! — голос Марии, до этого бархатный и спокойный, зазвенел, как натянутая струна. — В-третьих, не перебивайте меня, пожалуйста! Имейте уважение. — Лаура резко обернулась от окна, и ее взгляд, синий и ледяной, скользнул по лицу заместителя. — Я всё ещё жду ответа! — Третьякова же откинулась на спинку кресла, ее поза была вызывающей и одновременно расслабленной, но суставы пальцев, впившихся в подлокотники, побелели от напряжения. — Хорошо, я вам скажу. — Нет, вы не скажите, а покажете! Ну же! — в голосе Марии прорвалось нетерпение, смешанное с вызовом. Лаура опешила, но, поджав губы, короткими, отрывистыми шагами подошла к Марии, с щелчком открывая папку. Третьякова же потеряла дар речи. Внутри всё бурлило. Она сейчас сдерживала себя как могла, но присутствие её любимого директора всего на расстоянии нескольких сантиметров и этот знакомый, пьянящий аромат ее духов, затуманивало разум. В голове проносилось тысячи непристойных для Леди картинок, одна другой отчаяннее, горячее, пошлее и желаннее… Шатенке тоже было нелегко. Сердце бешено стучалось, готовое выпрыгнуть прямо из грудной клетки, а дыхание становилась всё тяжелее, прерывистее. Руки начинали помаленьку дрожать, а глаза бегали по идеально сформулированным и напечатанным строчкам, ища ту самую, единственную неправильную, за которой она и пришла с этим фальшивым гневом. Не проходит и пяти минут, как Мария резко, с противным звуком рвущейся бумаги, отбрасывает папку куда-то в сторону, а испугавшуюся от резкости женщину прижимает к столу своими бедрами, поймав ее в ловушку из полированного дерева и собственного тела. Руки держали в «тюрьме» голубоглазую с двух сторон, упираясь ладонями в столешницу. Выхода не было. А нужен ли он? Карие глаза бегло пробегают по лицу, находящееся напротив, скользнув по вспыхнувшим щекам, по испуганно-возбужденному взгляду, останавливаясь традиционно на манящих, чуть приоткрытых губах. Тонких, вообще не примечательных, но именно они создают любимую улыбку… — Маша… — вырвался у Лауры сдавленный, почти беззвучный шепот, больше похожий на стон. — Молчи… — томно шепчет Мария и впивается поцелуем в губы Лауры, мягко сминая их, пробуя на вкус дорогую помаду и что-то сокровенно-личное, знакомое до дрожи. Лукина охотно отвечала на поцелуй, впуская этот юркий, требовательный язычок в свой рот, ее руки беспомощно обвисли, а потом впились в пиджак Марии. Руки Третьяковой стали путешествовать по телу директора, срывая с плеч пиджак, страсть и злость накрывала их с головой, как теплая морская волна. Маша с остервенением рвёт рубашку Лукиной, и пуговицы, звякая, катаются по полу. Она переходит на шею, оставляя укусы и засосы на ее бархатной коже. Руки сжимают идеальную большую грудь сквозь ткань лифа, отчего голубоглазая выгибается и громко, не стесняясь, стонет. — Маша, трахни ты уже меня, — тяжело дыша, говорит она, запрокидывая голову. Мария, ничего не ответив, лишь сжимает шею Лауры так, что та стонет еще громче, в ее глазах мелькает испуг и восторг. Руки находят застёжку лифчика и расстёгивают её, и бордовое кружевное бельё мигом отправляется в полёт по периметру кабинета. Третьякова спускается поцелуями от шеи до груди и всасывает в себя сосок, заставляя Лауру вздрагивать. Второй рукой она поглаживает вульву через ткань брюк, Лукина выгибается навстречу, ногти рук впивались в плечи младшей. Брюки намокли очень хорошо, а голос обещает пропасть на завтрашнее утро. Блондинка посасывает соски старшей, как младенец, который не наелся молока. Тонкие пальчики сильнее надавливают на вульву, рисуя круги через ткань. Лаура готова была кончить лишь от одного ласкания сосков. Маша расстёгивает ширинку и пуговицу брюк и спускает их по щиколотки. Два пальца входят в Лукину по самые костяшки, и большой палец ложится на клитор, слегка надавливая и массируя. — Б-о-оже, — постанывала Лаура, ее бедра сами собой двигались навстречу пальцам. Маша жёстко трахает Лукину, быстрые и резкие толчки доводят директрису почти до самого пика, кареглазая сгибает пальцы крючком и, надавливая на ту самую чувствительную точку, все также входит резко в женщину. Ещё два толчка с сильным нажимом на клитор и старшая кончает, не скрывая громкого, срывающегося стона, ее тело бьется в конвульсиях на холодной столешнице. Маша спускается на колени и всасывает клитор, желая продлить ее наслаждение. Лукина дергается и пытается отодвинуть от себя младшую, но сил не хватает, ее руки лишь бессильно толкают воздух. В один момент, Мария кусает старшую за клитор и входит язычком во влагалище. Лаура извивается на столе, не зная, куда себя деть, ее пальцы впиваются в волосы блондинки, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притягивая ближе. Мария входит во всю длину своего языка и доводит свою даму до пика. Пару движений и она получила струйный оргазм, заливший ее подбородок и щеки горячей влагой. Блондинка поднимается, рукавом дорогого пиджака вытирает лицо, что не подобает Леди, и целует Лукину, передавая той в рот свою секрецию, заставляя ее сглотнуть. — Мг… Третьякова, я обязательно тебе отплачу, — облизывая свои губы, говорила шатенка, пытаясь вернуть себе хоть тень делового вида. — Не сомневаюсь, Лаура Альбертовна, — улыбается Мария и целует женщину в щёку, наслаждаясь ее растерянностью. — Всё равно у вас в отчёте кое-что неверно, — настояла на своём Лаура, с трудом поднимая с пола бордовый лифчик и пытаясь придать голосу привычную строгость, которая сейчас звучала комично хрипло. — Неужели, Лаура Альбертовна… — только хотела возразить Мария, как ее взгляд упал на разбросанные листы. И тут она заметила то, чего не увидела в пылу спора и страсти. В правом нижнем углу титульного листа, под ее собственной подписью, аккуратным почерком Лауры был выведен небольшой рисунок — стилизованное сердечко, обвитое строгим канцелярским шифром. — Это фиаско, Мария. Но имейте в виду, в следующий раз я такого отношения к работе не потерплю, — произнесла директриса, уже почти восстановив дыхание и застегивая на себе порванную блузку. Но Мария уже не слушала. Она подняла папку, ее пальцы провели по нарисованному сердечку. Внезапная догадка ударила в виски, заставив кровь снова бежать быстрее. Все эти «ошибки», эти бесконечные придировки… Это была не ненависть. Это была игра. Тщательно продуманная, изощренная охота, где каждая пометка красной ручкой была приглашением к танцу. Она медленно подняла глаза на Лауру, и в ее карих глазах вспыхнул новый, опасный огонек — не просто вожделения, а понимания. — В следующий раз, — тихо, но отчетливо произнесла Мария, пряча папку в верхний ящик стола, — я проверю каждую запятую. Лично. И очень, очень внимательно. Чтобы у вас не осталось ни единого шанса найти хоть какую-то ошибку. Лаура замерла у двери, почувствовав, как по спине пробежал знакомый холодок. Угроза прозвучала слаще любой похвалы. На ее губах промелькнула едва заметная, но безжалостная улыбка. — Я на это и рассчитываю, Мария Владимировна. — и чуть тише повторяет, но Мария это слышит, как собственное дыхание, — Я на это и рассчитываю… И, резко развернувшись, она вышла из кабинета, оставив за собой шлейф дорогих духов и запах грядущей, еще более жаркой войны.