Худшее воспоминание

— Я стану твоим худшим воспоминанием, — обещает однажды Найто. Говорит он это в постели, поэтому Бьякуран не высмеивает его слова — просто не может; он занят попытками сохранить остатки достоинства, пока его без всякой жалости втрахивают в матрас. Он даже слова-то толком не улавливает — только хриплый голос, только горячее дыхание, обжигающее ему затылок, — и прогибается в спине, подставляется размеренным длинным толчкам. Легкие горят, как будто он задыхается. Он умоляет Найто замедлиться хоть немного, а лучше — просто остановиться, но Найто его как обычно не слушает — не такие у них отношения, чтоб ему на самом деле было на Бьякурана не плевать. У него просто хорошая интуиция, пугающе хорошая интуиция, он может позволить себе делать что угодно и всё равно всегда остановиться вовремя, за секунду до того, как Бьякуран сам захочет его остановить; Бьякуран ненавидит его за это бритвенно-острое чутье наследника старой мафиозной семьи, чутье человека, семь поколений предков которого выживало исключительно благодаря умению первыми учуять беду. Это то, чего у Бьякурана нет. На фронте борьбы сверхспособностей гениальный мозг и рациональное мышление помогают плохо. Вот почему ему нужен Найто Лонгчемп — хорошее оружие, очень острый клинок, которым почему-то никто не догадался воспользоваться. А еще Найто отлично трахается. Этим почему-то никто до Бьякурана не додумался воспользоваться тоже. Бьякуран доволен собой и своим подходом к делу. А еще он доволен тем, как легко Найто управлять; немного нового топлива для старых претензий Томасо к Вонголе, немного флера загадки и очень много сексуального напряжения — и Найто идет той дорогой, которую выбирает Бьякуран. Савада Цунаёши непременно назвал бы эту дорогу «темной стороной». Спустя целую вечность, сложенную из разрозненных мыслей и стонов, Найто замирает, утыкаясь лицом Бьякурану в плечо. Он тяжело дышит. Бьякуран помнит, что несколько минут — пять, десять? — назад Найто пытался ему угрожать, но решает оставить разборки на потом. У него будет еще десять тысяч возможностей мелочно отомстить за опрометчивую угрозу. В конце концов, он так прочно запутал Найто в их взаимоотношениях. В конце концов, Найто может его проклинать и обещать отомстить, может сколько угодно злиться, но ситуацией здесь владеет не он. Бьякуран владеет ситуацией и Найто Лонгчемпом заодно — и это очень приятно, почти так же, как и секс. Он чувствует член внутри себя — Найто никогда не вынимает сразу — и заставляет себя разжать кулаки и выровнять дыхание. Он даст Найто передышку. Но только на пару минут. В конце концов, он все еще не кончил. — Тебе не нравится? — улыбается Бьякуран, подхватывая Найто под локоть. Со стороны этот жест выглядит по-настоящему заботливым — но на самом деле Бьякуран со всей силы сжимает пальцы. Шо-тян когда-то говорил, что у него железная хватка. Найто молчит, и Бьякурана начинает нервировать эта пауза. Он не видит лицо Найто, не может заглянуть ему в глаза без того, чтоб выглядеть глупо и заискивающе. Он хочет узнать, какое произвел впечатление, но вынужден удовольствоваться шокированным молчанием. В какой-то момент он понимает, что Найто очень хочет его убить. Он любит приписывать такие мгновенные вспышки интуиции тому, что все-таки понемногу учится, наверстывает то, что не было дано ему происхождением по умолчанию. Но сейчас это не имеет ничего общего с интуицией — на самом деле это просто Пламя Найто накрывает их обоих вторым небосводом, тяжелым, как... Бьякуран никогда не знает, как это назвать. Это как будто на тебя обрушился потолок, а потом еще один, и еще, и еще, и целое здание гармошкой сложилось на твоих плечах. Он знает, что Найто никогда не одолеет его в поединке на чистом Пламени, но в этот день он впервые думает, что... что они никогда не пробовали. Никогда не дрались, даже ради забавы. Вроде как это было не нужно, и теперь он в самом деле не знает, что будет, если Найто однажды психанет. — Ты обещал ее спасти, — наконец говорит Найто — так тихо, как падают осенние листья. И тогда Бьякуран понимает, что все это время не дышал. — Ты, блядь, обещал ее спасти. У Бьякурана заготовлено столько объяснений и аргументов, которые должны выставить Найто последним идиотом. Так много красивых слов. Он так много раз проворачивал этот трюк — вызывал у Найто злость, отвращение, жажду убийства, а потом осаживал. Но в этот раз он почему-то отвечает только: — Она все еще жива. И тогда Найто вырывает у него свою руку, оборачивается к нему — и в его глазах нет ненависти. У него лицо страдающего человека, он смотрит так, будто Бьякуран воткнул нож ему в спину и перевернул с какой-нибудь своей очередной фирменной издевкой, и кричит: — Ты обещал мне ее спасти! Господи боже, он плачет. Что за хуйня. Бьякуран терпеть не может мелодраму. Ему нравится сидеть на недосягаемой высоте и щекотать себе нервы тем, что Найто его ненавидит. Ему нравится Найто озлобленный, бессильно желающий ему чем-нибудь отплатить; но Найто плачущий — это уже совсем не весело. — Есть невозможное даже для самых передовых технологий, — он озвучивает очевидные факты, но теперь они звучат как оправдания. — Невозможно восстановить полностью разрушенное тело и починить выжженные мозги. Я не думал, что ты в твоем возрасте веришь в чудеса. Какое-то время Найто стоит, закрыв лицо руками, и повторяет одно и то же. Очень тихо, но Бьякуран все равно его слышит, потому что эхо в этом ангаре — ого-го, каждый всхлип отражается от стен множество раз и превращается в самый обвиняющий звук на свете. Найто повторяет: «Ты обещал мне, ты обещал, ты обещал» так, как будто хоть одно слово в этой фразе имеет для Бьякурана какое-то значение. Как будто это важно, как будто обещаниям Бьякурана можно верить, или, что еще хуже, — как будто обещание, данное им Найто, чем-то отличается от всех остальных. — Ну, мы на самом деле сделали все что могли, — говорит он. — Использовали кое-какие разработки, которые остались после создания Госта... В смысле, кое-что насчет извлечения сознания. Я не хочу вдаваться в терминологию, но если коротко — на этот раз вышло гораздо лучше, чем с Гостом. Я учел все допущенные ошибки, так что мы сохранили основные черты личности и самосознание. Пришлось кое-что отбросить, иначе она бы просто не смогла воспринять себя в таком виде, но это вполне работает? Ты можешь ее запустить и проверить сам. Плечи Найто вздрагивают. — Это же не спасение, — наконец выдавливает он, и звучит это по-настоящему жалко. — Ты же просто сделал из нее очень умную машину. Зачем ты даешь обещания, которые не можешь выполнить даже частично?! Бьякуран хочет ответить, что не обещал для Пантеры никакого чудесного спасения. Он хочет сказать, что Найто все сам себе придумал и сам себе создал завышенные ожидания, но он прекрасно помнит, что на самом деле пообещал. Да, он на самом деле пообещал вернуть Пантеру, стоя над тем, что от нее осталось. Он пообещал невозможное и прекрасно это знал; собрать живого человека из головы и пары фрагментов тела спустя несколько часов после смерти — это... Ну, не то, что может сделать даже Бьякуран Джессо. Но он все равно тогда это пообещал, и сразу же почувствовал себя лучше, потому что Найто наконец ожил и смог улыбнуться. Перестал походить на сломанную заводную куклу. Стал тем собой, с которым было привычнее иметь дело. Бьякуран очень хочет пообещать что-нибудь еще раз, но ему больше нечего сказать. Найто медленно садится на пол, сворачивается в клубок и утыкается лицом себе в колени, и Бьякуран не может ничего поделать. Он знает, что Найто нужно просто пережить эту ситуацию... что пройдет время, и Найто смирится. Примет все железные, неоспоримые аргументы, поймет, что Бьякуран сделал все возможное. Огромный, мать его, боевой человекоподобный робот взирает на них сверху вниз без всякого выражения. Бьякуран прижимает наушник к уху, пытаясь сквозь шум перемещающихся секторов базы расслышать происходящее в эфире. — Блок С-90... D-400... повреж... процентов... — Шо-тян? — спрашивает он, не особо надеясь на ответ. — Шо-тян, мне нужен подробный отчет о ситуации. Немедленно! — Там не будет ничего утешительного, — доносится до него усталый голос Ирие Шоичи. Шо-тян, наверное, не спал уже сутки или двое. Сколько вообще пришло времени с начала штурма? Бьякуран не помнит. Бьякуран просто уже черт знает сколько часов смотрит на то, как Альянс втаптывает его амбиции в грязь. — Шо-тян? — Мы потеряли контакт с техниками, — говорит Шоичи. — Спаннер перестал выходить на связь. Если честно, я думаю, что он нас предал. Да и черт с ним, с этим Спаннером, думает Бьякуран. Шо-тян со мной, а следовательно мы все еще можем уйти в глухую оборону. Вот если он не сможет больше перестраивать базу Мелоне, у нас начнутся проблемы; это единственный способ задержать ебучего Хибари Кёю. Бьякуран думает: я должен был знать, понять, предугадать. Почему я вообще относился к хранителям Цунаёши как к безвольным пешкам? Я в самом деле думал, что если я возьму его в заложники, я после этого проживу долгую и интересную жизнь? Ему не нравится думать о том, что Шо-тян вроде как был против его идеи. И Спаннер в последний их разговор очень вежливо намекал, что тратить семьдесят процентов мощностей на подавление Савады — это не очень рационально. Ох, и Найто... Но кому не плевать на мнение Найто? Он не стратег. Когда он лишился своей консильери, он в принципе перестал иметь хоть какой-то вес в мафии. Бьякуран уже несколько месяцев подозревает, что Найто находится при нем только потому, что иначе слишком быстро умрет. Всем известно, какими способами Томасо вершат свои внутренние дела. Ну ладно, возможно, он еще и питает извращенную привязанность к их личному уродливому детищу, совершенному искусственному интеллекту на основе Патрисии Риччи. — Шо-тян, — говорит он, — у нас еще есть доступ к проекту «Эриния»? — Сейчас посмотрю, — Шоичи замолкает на несколько секунд. — Ох. Думаю, в последнем цикле перестройки базы мы потеряли с ней связь. — Это уже хуже. — Прошу прощения. F-блоки с восьмидесятого по сто сороковой были выведены из строя Каваллоне. У меня не было выбора, и я решил, что нам не понадобится «Эриния»... В смысле, разве Лонгчемп не против ее использования? — Ты думаешь, мне сейчас не поебать, против он или за? — отвечает Бьякуран вопросом на вопрос. — А. Ну, — Шо-тян прерывается.- Мы потеряли блоки с P-34 по S-135. — Блять, — шепчет Бьякуран. Разворачивает на экране смартфона план базы и пытается обновить информацию. Половина блоков просто не подгружается, и он не знает, почему. Они уже разрушены? С ними потеряна связь? Вонгола метко бьет, похоже, Спаннер слил им план коммуникаций. — Шо-тян, что у нас осталось? Шоичи молчит так долго, что Бьякуран уже начинает беспокоиться и дергает гарнитуру за провод. Господи, неужели и связь с главным мостиком прервалась? Потом наконец он слышит прерывистое: — О... я думаю... Прости, я думаю, больше ничего. — В смысле? — Я думаю... — голос Шоичи становится удивительно ровным, — я думаю, что прямо сейчас за моей спиной... вроде как стоит Гокудера Хаято. И он очень зол. Бьякуран не находится с ответом. — Я так же думаю, что... Я думаю, что в целом я даже согласен с ним сотрудничать в обмен на свою жизнь... Хм, я думаю, что сейчас очень хороший момент для того, чтоб сменить работу. Как ты считаешь, мне поверят, если я скажу, что давно уже считаю, что ты заигрался? Бьякуран слышит чей-то крик. Возможно, это Гокудера орет, чтоб Шо-тян поторапливался. — У меня были определенные надежды на тебя в этом мире, — продолжает Шо-тян безжалостно. — Ты играл в кошки-мышки с Томасо и вроде как перестал выглядеть опасным. Я расслабился. И когда ты слетел с катушек, я... Просто скажи мне, пожалуйста, какого хрена? В этом мире ты мог бы занять место естественного противовеса власти Вонголы. Полезно для мира мафии. Удобно для тебя. Но ты решил в одночасье развязать войну. — Шо-тян, — Бьякуран больше ничего не может сказать, потому что Шо-тян слишком хорошо имитирует его манеру речи. Бьякурана как будто отчитывает зеркало. — И даже если бы я хотел выиграть для тебя этот бой, — легко добавляет Шоичи, — я бы не стал использовать Эринию. Войну мы бы не выиграли, зато я нажил бы себе врага в лице семьи Томасо. Он умолкает, но ненадолго. — Извини, Бьякуран. Мне жаль, но в этом мире я тоже не могу тебя поддержать. На этот раз Бьякуран точно понимает, когда связь обрывается. Потому что вместе с ней отрубается все. Его смартфон и все компьютеры комцентра. Ах, подавляющее поле. Вообще-то эта разработка предназначалась для подавления нападающих, а не самого Бьякурана. Он опускает руку с мертвым смартфоном и смотрит в потолок. Это странно, но он наконец-то не испытывает никаких странных чувств. Никакой печали или неудовлетворения. Наконец-то все правильно. Савада Цунаёши каким-то волшебным образом даже из капсулы подавления ухитрился загнать его в угол. Бьякуран пришел к концу их соперничества — к своему концу, и пришел он туда в одиночку, как и должно было случиться. Ни Шо-тян, ни Найто не последовали за ним. И не должны были. Он улыбается. Швыряет телефон в стену. И в ответ на звук лопающегося закаленного стекла стена командного центра содрогается. Что-то бьет в нее снаружи — что-то гигантское и тяжелое настолько, что стены базы Мелоне не выдерживают. Бьякуран сразу понимает, что это, но отбрасывает эту мысль, потому что она настолько бредовая... настолько, что такое может быть только в фильме. Стена и потолок идут трещинами, не выдерживают, на Бьякурана сыпется бетонная пыль, и он слышит усиленный очень большими динамиками голос: — Пожалуйста, отойдите! Сейчас блок будет разрушен. Он может только вжаться в стену. И когда сквозь пролом к нему наклоняется что-то блестящее, черное, огромное настолько, что подавляет в нем остатки решимости красиво умереть, он может только молчать, потому что боится сказать что-нибудь глупое. На плече титанической фигуры в черной броне сидит Найто Лонгчемп. Волосы его горят ослепительным, живым пламенем, и такое же пламя пульсирует в глазницах робота. — Ты ее запустил, — говорит Бьякуран и спохватывается: Найто вряд ли его услышит. Весь мир вокруг — это грохот и треск, и звук отдаленного боя. — Он удивлен тем, что ты прибегнул к моей помощи, — говорит Эриния, точнее Пантера, точнее то, что от нее осталось. Ее речь оставляет желать лучшего — ошибки в ударениях, неестественные интонации, — и Бьякуран ловит себя на мысли о том, что не очень-то вложился в синтез ее речи, потому что был уверен, что ей это не понадобится. Был уверен, что Найто никогда ее не запустит. Пантера опускает к нему огромную бронированную ладонь. Вероятно, предполагается, что Бьякуран туда заберется. — Если хочешь жить, то залезай! — орет Найто. — Пока мы до тебя добрались, батарея совсем разрядилась, так что залезай и подключайся к двигателю! — Я думал, ты меня бросил, — наконец вырывается у Бьякурана. Ну вот, он действительно ляпнул глупость. — Найто! Треск, вибрация, скрип. Пантера пытается сделать шаг, но пламя в ее глазах гаснет, и она замирает в нелепой позе с поднятой правой ногой. — Уровень пламени ниже двадцати процентов. Рекомендуется переход в энергосберегающий режим, — говорит она негромко. — Нет! — орет Найто. Он выглядит совсем плохо: бледный, с мокрыми от пота волосами и лихорадочно горящим взглядом. Его трясет. Бьякуран чувствует это, потому что они сидят в пилотской кабине Пантеры, прижимаясь друг к другу в одном небольшом кресле, и Найто цепляется за Бьякурана, как утопающий. — Нет, Пантера, иди дальше! — Я очень рекомендую энергосберегающий режим, — повторяет она. — Дальнейшее использование пламени для подпитки моего двигателя опасно для твоей жизни. — Не тупи, Пантера, — стонет Найто, закатывая глаза. — Я обещал, что я его вытащу. — Ты обещал это до того, как мы выяснили, что мой двигатель откалиброван конкретно под твое пламя. Я не думаю, что это обещание все еще выполнимо. Найто пытается что-то ответить, но его челюсть трясется так сильно, что он не может говорить. Бьякуран сжимает его ледяные ладони в своих. Дрожь, слабость, пониженная температура тела — это симптомы истощения Пламени. Через несколько минут процесс станет необратимым. В норме люди теряют сознание задолго до точки невозврата, но устройства забора Пламени, установленные Пантере, созданы по самому последнему слову мафиозных технологий. Они могут выкачивать Пламя даже из умирающих, потому что основаны на результатах исследования невероятной способности Госта поглощать энергию. — Найто, — Пантера говорит очень спокойно. Она теперь всегда говорит очень спокойно, и Бьякуран не может понять, что она при этом чувствует — и чувствует ли вообще. — Хватит. Это самоубийство. Найто зажимает рот ладонью, пытаясь остановить дрожь в челюсти, и еле разборчиво отвечает: — Это называется «держать слово», детка. И тогда Бьякуран вспоминает. Он вспоминает ту самую ночь так четко, как будто она только закончилась. — Ты дал мне другое слово, — говорит он. — Ты обещал стать моим худшим воспоминанием, помнишь? Найто смотрит на него широко раскрытыми глазами. Они прозрачные, как рыжие стекла. А потом его изумление иссякает и сменяется пустотой. Бьякуран оглядывается и видит, как стрелка фиаммометра скатывается к нулю. Вздрагивает, поднимается к десятке и снова падает на ноль. Дергается еще раз. Понемногу замирает. Найто наконец-то перестает трястись и обмякает. Его тело кажется непомерно, невыносимо тяжелым. — Нет, — шепчет Бьякуран, и вдруг слышит в своем голосе знакомые нотки. Точно так же говорил Найто в тот день в ангаре. Срывающимся, дрожащим голосом человека, которого жизнь бессмысленно пнула под дых. — Нет, Найто, ты не можешь, прекрати, ты же обещал! Найто слабо тянет его за рукав, заставляя обернуться, и последнее, что видит Бьякуран, прежде чем ослепнуть от невыносимого, невообразимого чувства непоправимой беды — это зубы Найто, обнаженные в улыбке. — Все хорошо, Бьякуран. Все хорошо. Пантера отвезет тебя в безопасное место. — Но безопасных мест больше нет. — Заткнись! Бьякуран, положись на меня, я же тебе сказал... Бьякуран не видит, но знает: стрелка в последний раз падает к нулю. Голова Найто запрокидывается назад, и ярко-красные волосы растекаются по рукам Бьякурана потеками крови. Так Найто Лонгчемп становится его худшим воспоминанием.