немое доверие

Он напрягал. Он был как торчащая игла из вышивки. Которая тыкает в каждую нитку, в каждую прорезь. И куда от него деться? Если я на него посмотрю, он посмотрит в ответ. Поэтому смотрю на него, когда он спит. Иногда начинает просыпаться от моего взгляда, но тогда я ухожу. Ненавижу оставаться с ним один дома тем более. Он никогда не говорил ни слова, но ему этого не надо было: от его присутствия мне было дышать трудно. Он будто заполнял собой всю комнату и вообще весь лес в целом. Иногда у меня было ощущение, будто от него не сбежать. Но я, конечно, всегда сбегал.

Аатос снова проснулся ночью. Недосыпы начали раздражать. Открыв глаза, он почувствовал прижатый к горлу клинок. Моргнув пару раз, обнаружил держащие этот клинок худые веснушчатые руки и чьи-то дикошарые выглядывающие глаза. Эклипс забрался на недавно спящего сверху и очевидно угрожал убить. Аатос пораскинул мозгами пару моментов и не стал ничего предпринимать: он продолжил лежать под парнем, как мешок. Бурундук на его голове снова продолжил плести косы. Эклипс покраснел со злости и бешено смотрел то на бурундука, то на колдуна. Это было комплимент-оскорбление-проигрыш. Насчёт первых двух непонятно — он всё никак не мог понять, что происходит внутри этой белобрысой башки. А вот последнее ясно, как день. Рыжие кудри расслабленно упали с плеч на чужую грудь. Эклипс бесился настолько, что руки дрожали и клинок царапал не его шею. Вскочив, он наконец ретировался в другой угол комнаты, с грохотом в него вонзившись и сжавшись, приседая. Колдун, в свою очередь, продолжил спать. Повстречавшись с Эклипсом, все задавались одним и тем же вопросом: откуда он понабрался? Узнав об их связи с Аатосом и повстречав его, вопрос отпадал. Только под взглядом Аатоса хотелось неловко потупить взгляд, проверить, не забыл ли ты надеть бельё, спрятаться за берёзой, нервно сглотнуть слюну. Эклипс перестарался (скорее всего, намеренно): под его взглядом хотелось либо выцарапать его глаза со страху, либо как можно скорее продырявить свою грудь. Нужно сказать, что часть такого пронзительного, гнетуще-липкого ощущения от взгляда Эклипс приобрёл ещё будучи животным. Есть в этом что-то звериное, воняющее шерстью и кровью. У Аатоса такого нет. Их взгляды такие абсолютно одинаковые, но такие же абсолютно разные. Как и они сами. Эклипс, набравшись спустя много лет опыта, репутации и уважения, не давал никому смотреть на себя свысока. Но Аатосу разрешения не требовалось. Каждый раз, приходя к нему в дом, он наклонялся, брал ветвь и делал правку. Любую, иногда весомую, иногда самую незначительную. Это дико бесило Эклипса, поэтому он старался вылезти из окна раньше, чем Аатос подойдёт к станку. Если же это не выходило, колдун скрежетал зубами, наклонялся тоже, прочитывал правку и злостно фырчал: — Это совсем ни о чём! Буквально одна буква! Как ты каждый раз находишь ошибки?! Аатоса это очевидно забавляло. Он никогда не позволял Эклипсу задохнуться от ответственности, от власти, от могущества. Он всегда давал ему понять, что в его рукописях всегда есть что править. Эклипс не хотел этого признавать, но он понимал, что это отрезвляет его и не даёт сойти с ума, дарит стимул переписывать рукописи и препарировать, собирать, планировать, проектировать, манипулировать, убивать, добиваться дальше. Аатос знал, что Эклипс ненавидит и уважает его одновременно, как колдуна, научившего его всему, что он знает. Без единого слова. Всё, что издавал Аатос: издавал не он. Это был бурундук на его голове, плетущий ему малюсенькие косы.