Безумие шторма

В первый раз его Хонджун встречает во время шторма. Серо-черное затянутое тучами небо раскалывается на кусочки с каждым ударом серебристых мечей-молний, а любимый корабль с говорящим названием «Счастливица» подбрасывает на синих волнах. Дождь хлещет, соскользнуть с палубы прямо в океан — лишь вопрос времени. Все вокруг воет, гремит, и Хонджун уже даже не слышит крики своей команды. Он пытался отдавать приказы в самом начале, но понял, что это бесполезно. В такой шторм остается лишь молиться на чудо. — Капитан, «Счастливица» скоро пойдет на дно. Что вы скажете на прощание? Голос, раскатистый и пробирающий до мурашек, будто бы исходит из недр земли, прорывается сквозь бушующие волны и сверкающие молнии. Хонджун поднимает взгляд и замечает, как загорается мачта. Огонь мог бы и потухнуть под таким дождем, но он быстро охватывает спущенные паруса, перебирается с рея на рей, с одной мачты на другую, пока не добирается до палубы. Загораются все снасти, огонь не щадит доски, покрытые лаком, он разъедает корабль, чтобы оставить от него лишь пепел. Огонь этот не земного происхождения, это божественный огонь, но Хонджун не испытывает перед ним трепета. Он лишь думает о том, что ниже у них запрятаны пороховые бочки. И как только огонь доберется до них, то ни корабль, ни команду уже ничего не спасет. У Хонджуна вырывается нечеловеческий вопль отчаяния. Почему эта божественная сила накинулась именно на его корабль, на его команду? И почему именно в этот момент он так бессилен? — Чего ты хочешь от нас? — он вопит во все горло, но даже так ему не перекричать стихию. — Забирай, забирай, что тебе нужно, можешь даже меня забрать, только спаси команду и корабль! Хонджун еле поднимается на ноги и вцепляется руками в фальшборт, перегибаясь через него. В лицо хлещет соленая вода, глаза начинает щипать, но Хонджун даже не моргает, пытаясь в океанской глубине разглядеть то, что их пытается убить. От огня трещит древесина, разлетается во все стороны черный смог. Полыхает корабль уже весь, от кормы до носа. Хонджун старается не думать об этом. Если боги захотят — они сжалятся над кораблем, они оставят «Счастливицу» в живых даже если сейчас её дотла изъест пламя. Очередной грохот, Хонджуна кидает из стороны в сторону, но он держится так крепко за край фальшборта, что кажется, ему скорее руки оторвет, чем он его отпустит. — Жизнь капитана взамен на жизнь корабля и команды? Почему ты считаешь себя достойным такой смерти, человек? Достоин ли он смерти? Да кем это божество себя возомнило? Хонджун набирает в легкие побольше воздуха и кричит: — А почему вы, боги, распоряжаетесь человеческими судьбами? Для вас это просто забава, игра! Почему именно мы должны сейчас погибнуть, а не кто-то другой? — Бросаешь мне вызов? Смех божества заглушает и гром, и треск, и ливень. Он проникает под кожу, в самое сердце, и хочется разорвать грудную клетку, лишь бы избавиться от этого мерзкого чувства. — Да, бросаю! Я в любом случае уже не жилец! А вы, боги, так можете? Хонджун разворачивается лицом к своему кораблю, лицом к пламени, лицом к собственной погибели. Он мог бы броситься в воду и утопиться, это было бы не так мучительно, но он капитан, а капитан остается с кораблем до конца. Все вокруг заливает белой вспышкой. И когда Хонджун уже думает, что вот она, смерть, то мимолетная слепота проходит, а среди языков пламени и плотного смога появляется фигура. У нее не видно лица, лишь размытые очертания, и внезапный трепет заставляет Хонджуна опуститься на колени. Перед ним стоит что-то нечеловеческое настолько, что смотреть на это больно. Глаза начинает жечь, разъедать как от морской воды. — Ты заплатишь высокую цену за свои слова, — голос звучит миролюбиво, это не угроза, а простая констатация факта. — Желаю удачи, капитан. Хонджун чувствует, как вот-вот потеряет сознание, но даже тогда не отводит взгляд. Бросить вызов божеству — да, вполне в его духе. Но расскажи он об этом кому-то из команды, то ни за что не поверили бы. Хонджун смеется и давится смехом. Чертовы боги, как же он их ненавидит. А в следующую секунду все заливается чернотой. Хонджун делает резкий вдох, но открыть глаза сразу не решается. Прислушивается к ощущениям, осторожно шевелит руками и ногами — вроде на месте. Значит, с ним все в порядке. Под пальцами ощущается шершавая поверхность дерева, в нос бьет привычный запах соленой воды и свежести. Ветер обдувает лицо. Он жив? Даже голова не болит, только чуть ниже левой ключицы что-то жжется. Несильно, так что Хонджун не обращает на это внимания. — Капитан! — обеспокоенный голос заставляет недовольно поморщиться и разлепить глаза. Перед ними маячит потрёпанная физиономия Юнхо. На его просторной рубахе видна уже засохшая кровь, на щеках размазана сажа, но глаза — глаза живые и горят. Горят щенячьей преданностью капитану, о котором простой юнга беспокоится больше, чем о самом себе. Хонджун не показывает своей радости, но сам едва не плачет. Он не понимает, было ли происходящее правдой или же он просто ударился головой во время шторма? Солнце повисает круглым диском на почти безоблачном небе, где иногда появляются, словно картинки, силуэты чаек. Хонджун медленно садится и осматривается вокруг себя. О прошедшем шторме не говорит ничего, корабль будто бы и не переживал ту страшную ночь, не сгорал в адском пламени, и его не бросало из стороны в сторону словно щепку по океанским волнам. — Что произошло ночью? Ты помнишь? Юнхо протягивает широкую ладонь, чтобы помочь Хонджуну подняться. Сначала Хонджун думает дойти до своей каюты, но потом просит Юнхо отвести его на капитанский мостик. — Помотало нас знатно, конечно. Но мы и не в такие штормы плавали, капитан! — весело говорит Юнхо, придерживая Хонджуна под руку. — Я немного не удержался, когда помогал Сану паруса спускать. Неудачно схватился за канат. Он показывает Хонджуну вторую ладонь с грубой, средних размеров раной. Должно быть, очень больно, но ведь не жалуется. Ох уж этот Юнхо. — А со мной что было? — морщась спрашивает Хонджун. — Не знаю, капитан, — Юнхо пожимает плечами. — Я и сам помню все не очень хорошо. Будто бы кусочек ночи просто взяли и вырезали у меня из головы. Но ничего, скоро прибудем в порт, отдохнем как следует, авось, больше не столкнемся с провалами в памяти. Хонджун смеётся, но на душе у него гадко. Что ж не так-то? Почему он чувствует какой-то подвох? Солнце бросает блики на океанскую морскую гладь. Океан спокоен, синий глубокий цвет воды манит к себе, и больше не бушует стихия, не кричит небо, но до Хонджуна все равно доносятся отголоски словно галлюцинации. Но приближается берег — и Хонджун отдает команду пришвартовываться. Кажется, ему действительно стоит какое-то время побыть на суше. Океан иногда самых стойких сводит с ума, и Хонджун знает множество историй, когда даже простые рыбаки, неделю пробывшие в открытой воде, накладывали на себя руки или рассказывали про песни сирен, зазывающих их прыгнуть с корабля. Хонджун соврал бы, сказав, что в эти сказки не верит. Любой моряк, даже самый отъявленный пират, знает, что в океане нельзя недооценивать легенды, которые ходят из поколения в поколение. Нельзя терять бдительность, нельзя наивно полагать, что именно с тобой ничего не произойдет. Но он и соврал бы, сказав, что не надеялся, что с ним подобной беды не произойдет. Легенды должны оставаться легендами, считает он. — Капитан! Хонджун вздыхает. Сан всегда так ловко раскачивается на такелаже, что ему кажется, будто тот вырос на корабле, а не пришел в команду всего полгода назад, перед этим будучи лишь сыном разорившегося торговца. Сан спрыгивает рядом и облокачивается о его плечо. — На берегу мне надо будет навестить отца, отдать ему пару гостинцев. Вы ведь не уплывете без меня, да? Сколько у меня будет времени? — Я планирую задержаться на суше подольше, — заверяет его Хонджун. — Хочу кое над чем подумать. Корабль они пришвартовывают в гавани небольшого города, который им всем является родным домом. Быстро отгрузив весь товар и получив за него деньги, команда разбредается кто куда. Впереди у них много свободного времени, и Хонджун уверен, что все идут навестить свои семьи. Хонджун и сам не прочь это сделать, вот только отец, должно быть, пока что еще в плавании, так что дома только мать, которая будет долго ворчать на сына за все человеческие грехи. Хонджун проходил через это так много раз, что теперь не особо спешит, прогуливаясь по городу через центральный рынок. В какой-то момент его внимание привлекает одна из лавок, а если быть точнее, разноцветный шатер. Странное предчувствие манит Хонджуна к нему. Рядом с шатром затихают все звуки и веет дурманящими благовониями. И пусть Хонджун не любит такое, для него действительно важно сохранять ясность сознания, особенно сейчас; он все же отодвигает в сторону тяжелую штору, сшитую из лоскутов. — Я не могу дать ответ на тот вопрос, который тебя так беспокоит. Тишину разрезает тяжелый бархатистый голос, принадлежащий женщине. Она сидит на старом ковре в глубине шатра и невидящими глазами смотрит на Хонджуна. Черные волосы змеями струятся по открытым бледным плечам. Она едва-едва прикрыта куском ткани, который с натяжкой можно назвать платьем. Слепая гадалка. Редко же она бывает в их краях — вот почему шатёр так привлек его внимание. Вот только местным особо не до гаданий, столица торговой гильдии привыкла полагаться на себя и законы, а не на сомнительные предсказания. Хонджун нервно ведет плечами и делает несколько шагов вперед. — Чувствую от тебя запах океана, ты моряк, — гадалка резко втягивает носом воздух. — Добро пожаловать на сушу, давно же ты здесь не был. И еще долго бы не возвращался, так? Хонджун молча садится напротив гадалки за низкий столик и касается руками разложенных карт. Его вовсе не гложет любопытство, ему неинтересно, как женщина могла узнать об этих вещах, несмотря на слепоту. В конце концов, вещи она озвучила довольно-таки очевидные. — Тогда чего ты от меня хочешь? — её голос звучит чуть раздраженно. — Плати, а потом проси, капитан. Три золотых. Хонджун фыркает. В последнее время что-то больно часто он слышит к себе это обращение. Но деньги все равно оказываются на столике. Гадалка хватает их цепкими пальцами с длинными черными ногтями и прячет в шелковый мешочек на поясе. — Слушай внимательно, — её голос становится еще ниже, начиная отдавать чем-то потусторонним. — Я скажу тебе об этом только один раз. На исходе дня ты встретишься кое с кем. Не отталкивай его, выполни просьбу и будешь щедро за это вознагражден. Вопрос лишь в том, понравится ли тебе эта награда. Но наказание за отказ тебе придется по душе куда меньше. Помни об этом, когда столкнешься с выбором, капитан. Гадалка замолкает, и спустя несколько секунд тишины Хонджун понимает, что говорить она больше не собирается. Что ж, её слова сеют в душе Хонджуна лишь больше тревоги и странных мыслей. Предсказание получается какое-то странное, слишком определенное. Это и пугает Хонджуна. Определенность ведь не всегда хорошо. И почему награда ему может не понравиться? Хонджун покидает шатер в растерянных чувствах. Еще и обеднев на целых три золотых. Чертовы шарлатаны. Хонджун все-таки заглядывает к семье. Выслушивает причитания матери, дает ей часть денег, лишь бы она ни в чем себе не отказывала, дарит диковинку из другой страны своей племяннице, которая так удачно в это время гостит у них в доме. Мама не ворчит слишком долго, она готовит обед для сына и немногочисленных гостей. — Только разбери свои вещи наверху, — просит она, когда с трапезой оказывается покончено. — Там слишком много всего завалялось. Авось, что-то тебе пригодится в следующем плавании, а что-то просто выкинешь. Мне-то уже тяжело разбираться со всем в доме. А так хоть поможешь, пока здесь. Хонджун не противится, только кивает и через пару минут поднимается на второй этаж. Там пахнет хвоей. Знакомый запах вызывает легкое чувство умиротворения и ностальгии. Хонджун помнит, как в детстве, одержимый идеей стать когда-нибудь капитаном, совсем как отец, играл здесь. Представлял свой корабль и свою команду, думал, как будет справляться с любым штормом, как не станет бояться волн и бедствий. Он представлял, как его в одиночестве выкидывало на берег необитаемого острова, и как ему приходилось выживать среди хищных животных и ядовитых растений. Его крошечная комната напоминает капитанскую каюту. Вместо кровати — гамак; и тысячи детских рисунков. Корабли, звезды, компас с перепутанными направлениями. Были времена, когда Хонджун еще не знал, где находится запад, а где — восток. На резном светильнике в виде русалочьего хвоста, который отец подарил ему после одного из своих плаваний, болтается самодельная треуголка с вышитым черепом. И все это мать хочет выбросить? Это же настоящие сокровища. Тревога в душе никуда не девается, но отступает на задний план, когда Хонджун садится на пол и достает из-под стола красивый сундук с металлическими пластинами. В детстве он обожал их разглядывать. На пластинах выгравирован целый сюжет про моряка, попавшего в беду. Хонджун откидывает крышку и невольно закашливается от пыли, тут же взлетающей в воздух. Содержимое сундука вызывает у него лишь смех. В детстве Хонджун считал, что складывает сюда только самые невероятные сокровища, но вряд ли засохшая в камень булочка с вишневым вареньем может считаться таковой. Еще находятся какие-то бумажки с придуманными картами, деревянный кораблик с парусами из настоящей парусины. Хонджун разгребает сундук медленно и с наслаждением. Похоже, чтобы спасти все, ему придется взять целый мешок. И вот когда уже почти все оказывается рассмотрено, Хонджун замечает на дне сундука яркий отблеск. Он разгребает смятые бумажки и достает из-под них тонкую серебряную цепочку с подвеской в виде звезды. На её обратной стороне выгравировано мелкими буквами: «Дальше, чем горизонт». Любопытная безделушка, и Хонджун не помнит, чтобы в детстве находил подобную вещь. Возможно, это отец привозил когда-то однажды матери? Хотя, мать никогда не любила подобные безделушки и считала их излишеством. Может быть, так эта подвеска и оказалась в его сундуке. Хонджун прячет подвеску в карман и обводит взглядом всю комнату. Его внезапный порыв забрать отсюда все проходит, и теперь Хонджун понимает, что даже при всей ностальгии по моментам из детства, возможно, стоит просто распрощаться с этими едва ли нужными вещами. Так что до самого вечера он занимается уборкой. Как прозаично — капитан одного из самых известных торговых кораблей делает уборку по просьбе своей матери. После ужина Хонджун решает вернуться на корабль. Все же атмосфера родного дома для него всегда казалась какой-то давящей и неприятной. Его зовет океан, особенно тогда, когда сам он на суше. — Как так, уже уходишь? — выражение сожаления на лице матери сменяется сердитым. — Совсем как твой отец. Тебе только океан твой и нужен. Давно пора женой обзавестись, детьми, а ты все в игрушки не наиграешься, капитан. Хонджун не отвечает, чтобы не ссориться. Племянница застывает на пороге и неловко машет рукой. Улыбаясь, выкрикивает радостно: — Приплывай почаще, дядя! Хонджун, конечно же, обещает ей, что вернется уже совсем скоро. Путь к гавани лежит через пустынные улицы, на которых вечером можно встретить разве что разгулявшихся пьяниц. Хонджун подобного не боится — на всякий случай под рукой всегда есть верная сабля, которая прекрасно спасает от особо буйных. Но чем глубже Хонджун уходит, тем страннее себя чувствует. По коже бежит мороз, начинает жечь где-то в области сердца. Хонджун вновь отмахивается от этого и застывает посреди улицы. Похоже, он слышал шаги? Или ему только кажется? Не сходит же он с ума, вот снова — гулкие шаги прямо за спиной. Хонджун кладет руку на эфес сабли и резко оборачивается, выставляя её перед собой. Острие упирается ровно в горло худощавому пареньку с широко раскрытыми от страха глазами. Несмотря на не самую теплую погоду, одет он весьма скромно, если не сказать, что бедно. Матросская рубаха да штаны, крепко-накрепко перевязанные поясом, потому что если не перевязать — свалятся. Больше у паренька с собой ничего нет. Вообще ничего. Только чёрные омуты глаз, растрепанные волосы да босые ноги. Хонджун не замечает у него оружия, у паренька с собой нет даже самого вшивенького ножичка. Он беззащитен. Хонджун опускает саблю, но все еще держится настороже. Мало ли этот парень совсем сумасшедший. — Здравствуйте, — выдает он, стуча зубами от холода. — Простите, я вас напугал, но мне нужна помощь. Хонджун наклоняет голову и оценивающе еще раз пробегается взглядом по внешнему виду несчастного. Да уж, тут и спросить бесполезно, помощь действительно нужна. Еще и слова гадалки так не вовремя всплывают в голове. Хонджун морщится. Она про эту встречу говорила ему? Что-то мало похоже, что паренек сможет его чем-то отблагодарить. — С какого корабля ты сбежал, юнга? Парень выпрямляется и гордо задирает нос. — Я уже не юнга, я — настоящий матрос, капитан! Но я не сбегал, меня оставили на суше случайно. А я не из этих краев, и денег у меня совсем нет. К концу фразы парень совсем поникает. Худые плечи опускаются, а взгляд становится совсем тоскливым. — Как тебя зовут-то хоть? И откуда ты знаешь, что я капитан? — Сонхва, меня зовут Сонхва. А знаю я вас, потому что весь город вас знает. Мне все сказали, что к вам можно обратиться за помощью. Он трет покрасневший нос и обхватывает себя руками. Хонджун фыркает. Конечно, все любят капитана Ким Хонджуна и так и норовят услужить ему таким чудесным способом. — И какую именно ты помощь хочешь, Сонхва? — интересуется он. — Уж часом ли не чтобы я догнал корабль, который уплыл без тебя, и помог тебе вернуться на него? Сонхва переминается с ноги на ногу и мотает головой. — Нет, совсем нет. Я даже не знаю, что просить у вас, просто хоть чем-то помогите, чем сможете. Пожалуйста, я не переживу эту ночь. Сонхва явно не врет. Он уже выглядит так, будто не ел как минимум несколько дней, а если он в таком виде ходил все это время, то пареньку можно лишь посочувствовать. — Ты хоть звание матроса-то оправдываешь? Сонхва кивает. — Могу сделать все, что вы захотите, капитан. Хонджун возвращает саблю себе на пояс и машет Сонхва рукой. — Пойдем со мной. Помогу я тебе, куда ж ты денешься. Вот так, ломая собственные принципы и обещания не таскать на корабль кого попало, Хонджун приводит Сонхва на судно. Уже там, когда тот жадно хлебает горячий суп и кутается в большой плащ, Хонджун замечает, что Сонхва оказывается куда красивее. И больше всего в нем выделяются глаза — они и правда как два бездонных колодца цвета океанской воды в шторм. Они завораживают, чаруют и вызывают легкий ужас одновременно. Засмотришься в них — и утонешь. — Так ты хочешь, чтобы я тебя оставил на своем корабле? Сонхва немного смущается и опускает взгляд гипнотических глаз. — Я по океану соскучился жутко. Сердце разрывается от того, как мне его не хватает. Я будто бы большую часть себя потерял. Хонджун может его понять. Если бы его вот так оставили на берегу, как выброшенную на сушу рыбу, он задохнулся бы, не смог прожить так слишком долго. Проще было бы утопиться, нежели терпеть. Он вновь отвлекается на странное жжение в груди. Оно становится слишком навязчивым, Хонджун хмурится и старается не подавать вида, но понимает, что по-хорошему ему бы сходить и проверить, что же не так. — Переночуешь в кубрике. Завтра утром я решу, что с тобой делать, — отрезает он по-капитански строго, но что-то внутри заходится протяжной трелью от благодарного взгляда в ответ. Оно едва ли успокаивается после возвращения Хонджуна в свою каюту. Решительным движением он протирает зеркало в резном подрамнике от пыли, сбрасывает с себя куртку и расстегивает рубаху. Смотреть на себя ему страшно, он будто заранее знает, что происходит нечто плохое. Под рубахой по коже расползается причудливый узор черного цвета. Хонджун прикусывает язык, чтобы не позволить себе выругаться, и нерешительно касается рисунка пальцами. Чернила или что-то очень похожее на них будто пугаются прикосновения и расступаются тут же, вызывая очередной приступ жжения. Что это? Не проклятие ли какое-то? От ужаса на пару секунд темнеет в глазах, но Хонджун быстро берет себя в руки и старается разглядеть странную метку повнимательнее. Её длинные щупальца похожи на маленькие молнии, они заползают на ребра, обвивают грудную клетку и дотягиваются чуть ли не до позвоночника. Хонджун вспоминает прошедшую ночь и наконец-то начинает осознавать, что не причудилось ему ничего, этот шторм не был страшным сном, и он действительно явился к нему. Спас всю их команду, отчего-то оставив в живых и самого Хонджуна. Но, похоже, так легко он не отделается. Если это бог оставил на нем метку, то он еще обязательно вернется. И кто знает, сколько ему, Хонджуну, осталось жить. Он быстро застегивает рубаху на все пуговицы и садится на кровать. Липкий страх обвивает его своими черными щупальцами еще похуже этой метки. И, вроде бы, он подписался на это сам, но не столько смерть его страшит, сколько неизвестность. Когда придет его час, когда бог гроз и шторма решит прийти по его душу. Или же он уже принадлежит ему? Когда боги затевают свои игры, людям остается лишь гадать и ждать погибели. Хонджун принимает это, но лишь надеется, что с командой все будет в порядке. А пока, по-видимому, надо готовить Юнхо к тому, что однажды капитаном может стать он. Из гавани они отплывают на утро третьего дня, под завязку наполненные совершенно разными товарами. Сонхва они так и оставляют на борту. Выдают нормальную одежду и припрягают к работе. Он осваивается на удивление быстро, и пусть Хонджун все еще относится к нему с опаской, паренек быстро завоевывает его доверие. И не последнюю, ой не последнюю, роль здесь играют глаза-океаны. Сонхва обращается со снастями не хуже Сана, резво берется даже за самую тяжелую работу и без вопросов начинает драить палубу, хоть Хонджун и говорит, что сейчас совсем не его очередь этим заниматься. Юнхо лишь смеется и на правах старпома возражает капитану: — Ему нужно завоевывать доверие команды, пусть повыпрыгивает пару раз из штанов, ничего с ним не случится. — А не угробим мы его? Я когда его нашел, он на ногах еле стоял. Да и сейчас — посмотри, он какой-то больно бледный, — шепотом замечает Хонджун, не сводя взгляда со старательно ползающего по палубе с тряпкой Сонхва. — Может, хворь у него какая-то? Надо его Чонхо показать, вдруг чего? Мысль звучит логично, но почему-то Хонджун от неё отмахивается. — Да Чонхо уже осматривал его, сказал, что все нормально, только есть побольше надо. Его никто из команды не обижает? Юнхо пожимает плечами. — Не при мне — точно. Он как-то сразу всем приглянулся. Особенно тебе, да, капитан? Хонджун хмыкает и оставляет данное замечание без ответа. — Юнхо, — осторожно меняет он тему, — скажи, пожалуйста, ты бы хотел когда-нибудь стать капитаном «Счастливицы»? Юнхо вопрос не воспринимает всерьез, смеется и хлопает Хонджуна по плечу. — Капитан, а если я отвечу да, то ты меня за борт скинешь или к мачте за ноги привесишь? «Счастливица» от того и «Счастливица», потому что её капитан — ты. Хонджун чувствует, как где-то около сердца вновь приходит в движение метка словно змея. И только потом замечает, как неотрывно несколько секунд на него смотрит Сонхва. Больше этот вопрос Хонджун не поднимает, хоть ему и становится до одури тоскливо от слов Юнхо. Следующие несколько недель ничего не происходит, заставляя Хонджуна едва ли не сходить с ума. Чем спокойнее поутру океанская гладь, тем мрачнее мысли Хонджуна о том, что же ждет их всех впереди. Эту тревогу постепенно начинают замечать и члены команды. Они не лезут, прекрасно зная нрав своего капитана, но Хонджун то и дело ловит на себе обеспокоенные взгляды и знает, что об этом шепчутся. Иногда Хонджун выискивает на корабле Сонхва. Ему нового члена команды хочется узнать получше, разгадать, что скрывается за сказочными глазами. Паренек большую часть времени выглядит так, будто по чему-то очень сильно тоскует, хоть и не признается в этом. Оттого довольно-таки немногословен. Но Хонджун совершенно не знает, что делать с сильно бьющимся сердцем, когда он рядом с ним. Несмотря на полный штиль, шторм теперь поселяется у него внутри. Одной звездной ночью Хонджун решается выйти на палубу. Раньше он любил это дело, ночью на корабле всегда спокойнее, но после того рокового шторма его каждый раз что-то останавливало. Но не может же так продолжаться вечность? В какой-то степени он пересиливает себя. Прислушивается к легкой качке, тому, как спокойно «Счастливица» скользит по волнам, и немного успокаивается. На первый взгляд ничего страшного не происходит. Ближе к носовой части Хонджун вдруг замечает чью-то фигуру, сидящую прямо на фальшборте, вот так, без опаски, даже не держась особо руками. Подойдя поближе он понимает, что это Сонхва. Почему-то он ожидал увидеть его здесь. — Привет, — здоровается он, даже не поворачивая головы. — Тоже не спится? — Вроде того, — кивает Хонджун вставая рядом. — Луна сегодня слишком яркая. Сонхва поднимает бездонные глаза на небо, хмурится, а потом поворачивается к Хонджуну. — Никогда не видел её так близко. Она правда такая большая? Хонджун хмыкает. — Странный ты. Говорят, если подняться еще ближе к небу, то она станет еще больше. Мы от неё так далеко, что истинных размеров увидеть не можем. Сонхва грустно вздыхает, болтая ногами. — И вот так всегда. Человеку слишком много чего недоступно, разве не так, капитан? Хонджун разворачивается и прислоняется к фальшборту спиной. — Так ты из-за этого так тоскуешь? Я заметил, что ты все время печальный ходишь. Или по своей старой команде? — Тосковать из-за того, чего не достичь? Еще чего, — Сонхва фыркает. — Да и команда та не была для меня чем-то особенным. Но я все равно ощущаю себя странно. Вроде бы я в океане, а мне все равно чего-то не хватает. Моя жизнь раньше была совсем другой, и я, кажется, просто не привык ко всему, что меня окружает сейчас. Если честно, от этого немного страшно. Хонджун чувствует в чужих словах печаль, он её ощущает как свою собственную, и ему почему-то очень хочется чем-то утешить Сонхва, но вряд ли он может предложить хоть что-то, кроме слов. — Ты издалека, да? Может быть, ты на самом деле тоскуешь по дому? Мне это чувство незнакомо, но я слышал от других, что иногда оно бывает настолько сильно, что хочется кинуться в океан. — А ты по дому не скучаешь? — удивляется Сонхва. — Мой дом — здесь, на корабле. Только сюда мне хочется возвращаться, и только к тем людям, кого я называю своей командой. — Так они тебе по-настоящему дороги, да? — Не то слово, — соглашается Хонджун. Сонхва вдруг спрыгивает с фальшборта и встает напротив. В лунном свете его глаза кажутся почти серебристыми. Он и на человека-то сейчас не особо похож. Хонджун настолько увлеченно любуется этим зрелищем, что даже не замечает, как метку на груди снова жжет. — Им так повезло с капитаном, — в голосе Сонхва сквозит искреннее восхищение. — Они даже не представляют. Хонджун улыбается. — Ты теперь тоже часть команды. Так что…если ты, конечно, желаешь этого. Если хочешь, мы можем на ближайшей суше найти тебе попутный корабль, который довезет тебя до дома. Говорит — и сам пугается, что Сонхва может согласиться. Но тот медлит. — Отчего-то — я не знаю сам — но это совсем не то, чего я хочу. Мне кажется, что я действительно хочу быть частью твоей команды. Это так весело, веселее, чем я ожидал. Ребята такие добрые и забавные, они всегда помогают, если у меня что-то не получается. И ты всегда так смотришь на меня… — Как? — напрягается Хонджун. — Я тебя пугаю? — Нет, но твой взгляд заставляет внутри все замирать, я дышать почти перестаю. Он особенный, и он мне нравится. Сонхва говорит почти как ребенок, еще не умеющий выражать все свои чувства простыми словами. Это кажется одновременно странным и забавным. — Ей богу, ты будто бы не от мира сего. Говоришь так интересно. Ты когда-нибудь испытывал симпатию к человеку? Хонджуну немного страшно задавать этот вопрос. Сонхва выглядит озадаченным и долго раздумывает над ответом. — Мне сложно сказать, — его голос звучит до боли растерянно. — А как это понять? Сердце Хонджуна падает куда-то вниз. — Это тоже не так просто, — признает он. — Но позволь я кое-что сделаю? Если ты мне доверишься, конечно. — Мне совсем не страшно довериться тебе. В конце концов, ты — человек, который действительно помог мне. Эта искренность манит не хуже сверкающих глаз. В Хонджуне впервые столько трепета и чувственности, он будто бы и сам решается на подобное в первый раз. Он очарован, захвачен в сети, из которых ему не выбраться, и если тонуть — то только так. Хонджун чуть приподнимается на носочки и сминает чужие губы в нежном поцелуе. Он слышит громкий выдох, Сонхва явно шокирован этим действием, замирает и едва ли не дрожит. До Хонджуна запоздало доходит, что он и целоваться-то вряд ли умеет, если даже простое выражение своих эмоций у него вызывает такую трудность. Поэтому он тут же отстраняется, опуская взгляд. — Прости, я не хотел тебя напугать. Сонхва отмирает через несколько долгих секунд. — Погоди, это так странно, я просто не понял, что надо делать, — тараторит он. Хонджун замечает, что его бледные руки слегка подрагивают. — Со мной никогда этого не делали. — Но ты хочешь продолжить? — осторожно уточняет Хонджун. — Только честно. — Я…да. Я постараюсь сейчас, правда. Хонджун с трудом сдерживает смех, чтобы не сбить весь настрой, и невесомо касается пальцами черных волос, заправляя их Сонхва за ухо. — Не надо стараться, просто расслабься, ладно? Это не сложно, просто повторяй за мной. Сонхва учится на удивление быстро. У него губы на вкус — как безлунная ночь в открытом океане, они теплые и мягкие и вызывают в Хонджуне все тот же шторм, яростный и сносящий все на своем пути. Осмелев, Сонхва чуть подается вперед, упираясь руками в фальшборт и прижимая Хонджуна к нему. А Хонджуну только и остается, что запустить ладони в черные волосы и медленно сходить с ума. У него внутри — волны да морская пена, сверкают настоящие молнии и грохочет ураган, заглушая все вокруг. И когда они находят силы отстраниться друг от друга, у Хонджуна едва не закладывает уши от навалившейся тишины. — Вот примерно так. Сонхва, что ты почувствовал? Сонхва на секунду прикрывает глаза, прислушиваясь к себе. — Это была настоящая эйфория. Мне было…хорошо. Хонджун умиротворенно улыбается и поправляет его растрепанные волосы. — Запомни это чувство, ладно? А сам с ужасом ощущает, как метка расползается все дальше, становится больше. И чуть позже в каюте перед зеркалом он с отвращением разглядывает её и не понимает, когда она успела заползти на плечи. Дни стремительно пролетают мимо, как чайки пролетают мимо кораблей. Хонджун живет лишь ночами. Почему-то только ночью, когда большая часть команды либо спит, либо мирно сидит в кубрике, они с Сонхва сидят вдвоем на палубе и разговаривают обо всем на свете. Сонхва задает много вопросов, расцветает буквально на глазах, и не остается в нём больше той печали. А когда снаружи сильно холодает, они перебираются в капитанскую каюту. Именно тогда Хонджун впервые решается раскрыть кому-то свой маленький секрет. Под внимательным взглядом черных глаз он расстегивает рубаху и весь отчего-то покрывается мурашками. Он приспускает её с плеч и смотрит на Сонхва в ответ. Тот тихо охает и протягивает пальцы. Хонджун на секунду зажмуривается — метка еще ни разу не дала ему прикоснуться к себе, а ощущение, с которым она бегает по коже — не самое приятное. Но Сонхва она вдруг дается. Не шевелится, не пытается уйти из-под прикосновений. Они только легким покалыванием ощущаются на коже. — Откуда она у тебя? — шепотом спрашивает Сонхва. — Она выглядит пугающе, но почему-то завораживает. — Ты завораживаешь куда больше, — отвечает Хонджун немного невпопад. — Я не знаю, думаю, это что-то вроде наказания для меня. — Наказание? — Пальцы Сонхва ведут по плечам, и он оказывается совсем близко, почти прижимается, чтобы посмотреть, как далеко узоры уходят на спину. — Почему ты считаешь, что это наказание? — Это вечное напоминание о том, что рано или поздно явится бог шторма, чтобы забрать мою жизнь. Хонджун переходит на шепот и почти дрожит от прикосновений. Почему-то Сонхва даже когда просто касается его — вызывает настоящую бурю. — Этот бог шторма, должно быть, абсолютно бесчувственный, раз хочет забрать жизнь у тебя, капитан. Но, может быть, если бы он увидел, что ты за человек, он передумал бы и забрал свою метку? Хонджун фыркает. — Богам плевать на людей. Они хотят лишь развлекаться. Я им не верю. — А вдруг? — голос Сонхва звучит отчаянно. Он убирает руки и поднимает голову, сталкиваясь губами с Хонджуном. Но Хонджун точно знает, что никаких вдруг не будет. А потому медленно снимает рубаху и помогает раздеться Сонхва. Возможность касаться его обнаженной бледной кожи — как небесное благословление. И к черту всех богов, к черту их — пока есть Сонхва, Хонджун будет грешить. Наутро они просыпаются вдвоем — и это ощущается до невозможного правильно. Сонхва в объятиях Хонджуна, едва укрытый одеялом. В свете утреннего солнца в его глазах сверкают крупицы золота. — Хонджун, — их быстро наполняет тревога. — Боже, Хонджун, прости. Он не сразу понимает, о чем тот говорит, и старается успокоить. — Хва, если ты про вчерашнее, то все хорошо, не беспокойся, — он ловит его ладони и целует пальцы. — Нет-нет-нет, я не об этом, — Сонхва вырывается и подталкивает Хонджуна с кровати. — Посмотри на себя, Хонджун. Приходится кое-как накинуть одежду, прежде чем встать, потому что через закрытые окна все равно сквозит холодный ветер. Но то, что видит Хонджун в зеркале, никакая одежда не скрывает. Метка переползает на шею, едва-едва не доставая до лица. И только сейчас Хонджун замечает тонкие черные молнии на ладонях. Они будто пытаясь спрятаться переплетаются между пальцами. И не так тяжело смотреть на себя, всего исчерченного чужими знаками, как осознавать то, что сказал ему сейчас Сонхва. — Скажи мне, пожалуйста, — его голос чуть дрожит, как бы ни хотелось Хонджуну держать себя в руках. — Почему ты сейчас извинился? Глубокие черные глаза все еще затягивают в себя, но лишь сейчас Хонджун начинает видеть в этом взгляде что-то еще. Что-то действительно сильно пугающее его. — И не вздумай меня обманывать, — его тон — ледяной. Он видит, как пугается этого тона Сонхва, и ему становится стыдно. — Пожалуйста. Сонхва молчит несколько минут. Он нерешительно поднимается с кровати, Хонджун в зеркало видит, как он медленно, словно оттягивая момент, одевается, застегивает рубаху, которая ему немного велика, а потом подкрадывается со спины. Тянет пальцы к метке — Хонджун делает шаг в сторону. — Не прикасайся. Сначала ответь на мой вопрос. Сонхва сглатывает и поджимает губы. Молчит, почти убивая этим. Шторм в душе Хонджуна из такого привычного и любимого вдруг обдает его холодными волнами. — Это твоя метка, Сонхва? Твоя, да? Отвечай! Он почти рычит. Сонхва в испуге делает шаг назад. — Я не желаю тебе зла, — его голос срывается, он едва не плачет. — Поверь, я здесь только потому, что… — Так ты и есть тот бог. Бог, который чуть не погубил всех нас. Хонджун оборачивается. Его глаза полны презрения, грусти, отчаяния, он сам не понимает, что чувствует в момент, когда осознает, что его предали. Не так — его, кажется, и не собирались любить. — Все совсем не так, — мотает головой Сонхва. — Дай объяснить, я прошу тебя. Я не собирался тебя обманывать, я просто хотел сблизиться. Я правда полюбил тебя всем сердцем еще до того момента, когда мы встретились! Хонджун сжимает зубы. Слышать это почти физически больно. — У богов сердца нет, и любить они неспособны, — отрезает он. — Зачем ты лгал все это время? Хотел поиграться? Вот что значили твои слова про высокую цену. Даже для богов это подло. Убирайся отсюда. — Хонджун, пожалуйста, — из черных глаз катятся такие же черные слезы. Зрелище жуткое, оно разбивает Хонджуна вдребезги, на мелкие осколки. — Я не хочу уходить. Это неправда про любовь. Боги способны любить, способны! Хонджун лишь указывает на дверь. Он боится, что сорвется, потому что несмотря на все — он влюбился, он все же потонул в чужом омуте. Но кто знает, что будет, если сейчас он поверит, если сдастся. Что будет с ним, с его любимым кораблем и командой? Он не хочет для них несчастья. Голова начинает кружиться от осознания. Хонджун с трудом смотрит на то, как Сонхва, едва не падая, покидает его каюту. Правильно ли он поступает, прогоняя от себя божество? Он ненавидит всех богов, но как бы ни старался себя в этом убедить, возненавидеть Сонхва полностью он не может. Лишь чувствует себя преданным и обманутым. Как же он сам позволил этому случиться? Позволил обвести себя вокруг пальца как какого-то глупого мальчишку. И пока Хонджун думает, на кого он злится больше, на небе вдруг сгущаются тучи, погружая все в почти ночной мрак. Усиливается качка, с каждой секундой корабль раскачивает на волнах все с большей амплитудой. Черт подрал бы этих богов. Началось. — Капитан! — раздается громкий стук в дверь. — Капитан, срочно сюда! Хонджун, накидывая на плечи куртку, выбегает из каюты и замирает в секундном оцепенении. Он словно возвращается в ту самую ночь. Молнии снова рассекают небо, волны становятся все выше, и Хонджун боится, что вот-вот они начнут захлестывать и корабль. Сонхва стоит у самого носа корабля, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Даже отсюда Хонджун видит, что его лицо залито черными слезами. А потом он падает, закрывая голову руками. И корабль подбрасывает на очередной волне. Даже Хонджун не удерживается на ногах, неожиданно для себя падает навзничь и больно ударяется спиной. Неужели все это устроил сейчас Сонхва? Хотя чему тут удивляться. Хонджун кривится, чувствует, как начинает заливать палубу крупными дождевыми каплями, и, цепляясь пальцами за что попало, медленно пробирается к носу корабля. — Капитан, что происходит? — пытается докричаться до него Юнхо, но Хонджун его игнорирует. Он и сам ничего не понимает. Как бы ему хотелось, чтобы все это было неправдой. Но Сонхва, похоже, всеми силами пытается доказать ему обратное. Вот оно, его наказание? Цена, которую он должен заплатить? — Что ты еще хочешь? — кричит он. — Я уже говорил тебе, забирай меня. Я хоть сейчас в океан прыгну, прекращай мучить мою команду! Он почти доходит до Сонхва, но тот поднимает голову, обхватывает её руками и издает такой нечеловеческий крик, что Хонджуна вновь едва не сбивает с ног. — Рассудка совсем лишился, — с ужасом понимает он. — Я просто хотел любить, капитан. Я не хотел сделать ничего плохого, я бы стал простым смертным, если бы ты действительно меня полюбил. Я бы отрекся от всего, что мне дано. Люди всегда были такими забавными существами, но не ты. Ты был совсем другим. — Сонхва, — вырывается у Хонджуна. — Сонхва, тише, позволь подойти к тебе. — Нет! Внезапно налетевший порыв ветра заставляет его отойти на несколько шагов. Хонджун начинает испытывать невероятную вину, хоть и не должен. — Хва, послушай, — почти умоляет он. — Я бы никогда и ни за что не поверил бы, что боги могут любить. Но если ты действительно говоришь правду… — Нет, ты прав, — Сонхва вдруг выпрямляется и вытирает слезы рукавом рубахи. — Никогда боги любить не умели. А мне просто очень захотелось испытать чувство, доступное только смертным. И я выбрал тебя, потому что та отвага, с которой ты защищал свою команду, твоя готовность пожертвовать собой настолько меня восхитила, и я понял, что ты действительно хороший человек. Что мне не страшно доверить свои чувства тебе. Пока Сонхва говорит, Хонджуну наконец-то удается добраться до него. Он опускается на колени рядом и обнимает, прижимает дрожащее тело к себе. Метка на теле отзывается, будто бы вибрирует изнутри, и Хонджун чувствует, как мерзко она ползает по коже. — Я оставил на тебе свою метку, — всхлипывает Сонхва. — Чтобы когда я спущусь в мир смертных, я мог тебя отыскать. Она становилась больше, потому что ты что-то испытывал ко мне. И я верил, что все будет хорошо, что все сложится так, как я мечтал об этом. — Все хорошо, Сонхва, — пытается заверить его Хонджун, дрожащими руками гладя по волосам. — Нет, — от этого голоса прямо над ухом все внутри сжимается в крошечный комок. — Ты так легко отверг меня, и теперь это чувство пожирает меня изнутри. Боги не могут любить. Они могут только сходить с ума-а. Хонджуну хочется выкрикнуть, что все совершенно не так, и что он просто испугался — но, похоже, Сонхва уже не переубедить. Он корчится от боли, хватается цепкими пальцами за плечи, сжимает их до синяков, а потом в истерике отпускает, задирая голову к небу. Безумие бога наблюдать страшно. Хонджун до сих пор не знает, как ни одна молния не попала в корабль, и как «Счастливица» до сих пор не перевернулась на высоких волнах. — Прости меня, — одними губами шепчет Хонджун и совсем не ожидает услышать ответ. — Прощаю. Последнее слово бога шелестом разлетается по океану. Молния словно острый кинжал бьет прямо в него, озаряет все вокруг яркой вспышкой и на пару секунд лишает возможности видеть. А когда зрение к Хонджуну возвращается, то он видит лишь яркое утреннее солнце и полнейший штиль. А перед ним лежит лишь бездыханное тело с застывшими на бледном лице черными слезами. И прежде, чем отдать его океану, Хонджун непослушными руками застёгивает на его шее подвеску в виде звезды. «Дальше, чем горизонт». — А потом что было? — с любопытством интересуется уже повзрослевшая племянница. — Бог шторма и грозы вернулся к тому моряку? Хонджун качает головой. — Не думаю. Вполне возможно, что это божество просто исчезло. — Верно, и поэтому ты уже пятнадцать лет плаваешь, не попадая в шторма, да? — смеется девчонка, облизывая ложку от варенья. — Ладно, дядь, мне пора, меня уже ждут. Вполне возможно, мне сегодня сделают предложение. Она заливисто смеется, перед зеркалом поправляет тяжелую косу и выскальзывает за дверь. Сидящий рядом Юнхо смотрит на уже вполне себе взрослую девушку с восхищением. — А казалось бы, совсем недавно такая кроха была. Хонджун пропускает его слова мимо ушей. — Как ты думаешь, он тогда действительно исчез? Разве боги могут умереть? — Столько лет прошло, а ты все ещё пытаешься найти ответы? — с грустью тянет Юнхо. — Не пора ли это все отпустить? — Он мне до сих пор в кошмарах снится, Хо, — признается Хонджун, ставя на стол чашу с недопитым вином. — Снится и спрашивает, за что я так с ним. Иногда мне кажется, что я тоже схожу с ума. И, не давая Юнхо ответить, он выходит из-за стола. Пора уже подниматься на борт «Счастливицы» и отправляться в очередное плавание. Может быть, и в этот раз боги будут к ним благосклонны. Пускай им и есть, на что гневаться.