Интерес

      Он говорит громко и энергично, точно зная, что Сигма совсем рядом с ними хочет зажать уши руками, но лишь сжимается всем своим и так напряженным телом, отводит взгляд в сторону. Не смотрит.       Дост-Кун прямо перед ним, глаза его распахнуты, но больше от резких движений и звуков, чем от удивления. Он просто не может быть удивлен чему-то такому, Гоголь знает это отлично.       А Дазай Осаму смотрит на него пристально и тем самым взглядом.       Тем самым взглядом, который изучает тебя с пят ног до самой макушки головы, тем самым, который абсолютно на все сто процентов схож со взглядом Дост-Куна, его дорогого друга, когда тот его встретил и руки чьи он сжимает сейчас с улыбкой на губах, тем самым, который выражает явный интерес к чужой персоне, тем самым, который пытается разобрать тебя словно какой-то маленький и любопытный ребенок свою новую игрушку.       И что же именно тот мог найти в нем интересного? Внешний вид, такую открытость и раскрепощенность в этой ситуации, может, глубже пытается (или смог уже, что вероятней всего) разглядеть что-то такое, что когда-то смог высмотреть его дорогой Дост-Кун?       Увидел ли Дазай Осаму в Николае Гоголе что-то похожее на него самого, как то сделал сам Николай, впервые заметив на рабочем столе Дост-Куна папку об этом человеке? Правда, другого лучше тоже не скрывать — насколько бы сильно не могли они показаться в чем-то похожи, на деле абсолютно разны. Не то чтобы Гоголь умен настолько же, насколько и эти двое, но и не глуп же вовсе.       Рассказывать тогда свой прекрасный план Сигме было довольно интересно — это лицо навсегда, до конца жизни, останется в его голове, чтобы вновь улыбнуться когда-нибудь и посмеяться очень громко. Но рассказывать Дазаю Осаму и Дост-Куну интересней и приятней не то что просто вдвойне, в раз тысячу: оба следят за его действиями внимательно, у обоих глаза на распашку открыты, но ухмылки на лицах появляются чуть ли не сразу, да и Дазай Осаму продолжает весело повторять о том, какие прекрасные и интересные у Дост-Куна имеются друзья. Но глаза же не отводит, изучать продолжает. И если у Дост-Куна понять сразу можно — чего-то такого он ожидал, даже эта твердая и толстая стена выдает все, то с Дазаем Осаму все сложней — попробуй пойми, знал ли он что Гоголь задумает что-то такое.       Мол, кстати, думал ли Дазай Осаму о нем раньше? Хотя бы как о потенциальном враге?       А Гоголю это нравится. Он будто смотрит только лишь на своего дражайшего друга, но на деле следит за всеми тремя в этой комнате. Даже за Сигмой, который чуть ли в угол ни забился, со слишком уж кислым личиком.       А как может не нравится интерес к своей личности, к своему виду как таковому? Как может не нравится взаимный интерес друг к другу?       И все же, что ты пытаешься разглядеть, Дазай Осаму? Или что уже смог разглядеть?       Слишком уж интересно... — Но-но-но! — спохватившись, начинает тараторить Гоголь и дергать руками из стороны в сторону с выпученными глазами, как только заканчивает говорить самую важную часть. — Чуть не забыл самое главное!       Кажется, именно это смогло заинтересовать даже Дост-Куна — тот бровь выгибает, но ухмылка никуда не пропадает — ну, или нет. Кто ж поймет его дорогого друга. (Кроме Дазая Осаму — повторяет голос в голове и Гоголь с ним соглашается; рыбак рыбака, а Дазай Осаму Достоевского Федора.)       Он засовывает руку под плащ, отворачиваясь в сторону Сигмы и с высунутым языком, прикусывая слегка кончик зубами, активно пытается что-то найти. Это что-то находится совсем не сразу, через секунд где-то десять или даже больше, зачем же ему считать их, правильно? И наконец-то достает мелкий листочик обычной белой бумаги, размером сантиметров не больше пяти, вместе с самой обычной, черной шариковой ручкой — эх, другой нигде поблизости не было. Это ж еще повезло, что он смог найти ее и какой-то блокнот у одного из парней, что в отрубе был! Или мертв, но разницы уже и нет. Он подходит к Сигме, кладет этот неровный лист на чужое плечо и начинает быстренько писать. — Не дрыгайся, ассистент, — бормочет Гоголь, даже почти не опуская голову ниже, когда Сигма слишком резко вздрагивает от прикосновения — тот как раз того роста, чтобы можно было спокойно положить ладонь ему на плечо и не склоняться, да и Гоголь не слепой и эти числа в голове его сохранились хорошо. — Вуаля!       И с характерным звуком шелеста собственного, такого любимого ему плаща, вновь поворачивается в сторону заключенных; ручка быстро улетает в ладони удивленного «ассистента»: — Х-хэй! — Что же, ты мне нравишься, так что если победишь, Дазай Осаму...       Губы мягко касаются листка бумаги, который сжат между указательным и средним пальцами, быстрым движением руки отправляясь под плащ — отделенная от другой части руки ладонь тут же оказывается пред лицом детектива; Гоголь подмигивает тем глазом, — да так, чтобы его действие было понятно и видно всем вокруг — что спрятан за картой, прищуривает оба в насмешливой какой-то манере и невинно склоняет голову в бок.

— Приди ко мне, прижмись ко мне В жару чудесного волненья. (И я обещаю укрыть тебя шинелью).