— дотянешься?

Глаза болят от двадцати двух часов беспрерывного бодрствования, спина сутулится и упрямо напоминает о долгом пребывании в одной позе, руки ломит бессилие — ночь у Саши не задалась. Вернее, началась она поистине великолепно: пропавшая без вести муза принесла в подарок запас энергии и заставила наконец вооружиться кистью. Она обеспечила Сашу незримым карт-бланшем в мире искусства и чарующих иллюзий на добрых семь часов, но исчезла не менее внезапно. Он отходит от мольберта с выдохом, далеко не с первой попытки возвращаясь из пахучего мира масляных красок в простой, человеческий. Ему, опьянённому беспорядочными мазками и бесконечной глубиной цветов, по душе приходится эта вакханалия оттенков на холсте. Однако стоит ему моргнуть разок-другой, безупречное представление рушится: теней слишком мало, углы и косые линии недостаточно реалистичны, чтобы будоражить хоть какую-то часть сетчатки глаза. Раздражает его эта невесомая аура злости, заполнившая комнату после очередной попытки спасти картину. Он бестолково вытирает кисть снова и снова, мелкая дрожь в пальцах не даёт и малейшего шанса провести по холсту правильно. Это состояние кажется ловушкой: муза за руку привела его не пойми куда, с хитрющей ухмылкой на лице оставила прямо в капкане. А дальше уж разбирайся, как попадёт. «Скулы...», — думает он. «У кого вообще могут быть такие скулы?!», — он еле держится, чтобы не продырявить ухмыляющегося с холста персонажа с кудрями и абсолютно неестественными скулами. «Ещё и линия подбородка по пизде пошла, заебись», — устало массируя веки, вздыхает он. Фартук секундой позже летит прямо на пол, и Саша ищет свою футболку, одной ногой уже твёрдо стоя в сплине. Надежда в тёмных глазах догорает до самой последней частички, пока он проходит на кухню. Включает электрочайник, скорее, чтобы хоть чем-то заполнить давящую на нервы тишину. Сейчас вообще всё без исключения давит ему на нервы: и отсутствие печенья дома, и скрипящие стулья, и собственные дрожащие руки. Ему бы выпить снотворного и пойти спать, но настойчивое желание устроить чаепитие на одного никуда не уходит. Окно зазывающе открыто, оно приветствует майским ночным ветерком, пытается успокоить своим тихим шёпотом. Саша под шумное гудение чайника выглядывает наружу, даёт лёгким шанс подышать свежим прохладным воздухом, но тут же слышит громкий хлопок подъездной двери. Живя на первом этаже, рано или поздно привыкаешь к этому противному грохоту тяжеленной скрипучей двери. Саша только понуро поворачивает голову влево, словно желая увидеть в лицо нарушителя воцарившейся идиллии. Незнакомый парень контрастно тихо топчется у выхода, в карманах тренировочных штанов выискивая что-то наверняка важное. С Сашиной точки наблюдения видно только спину с затылком, но ничто не мешает ему рассматривать широкие плечи и тёмные кудри от нечего делать. «По-любому спортик какой-нибудь с суровым лицом», — решает он. Парень тем временем вытаскивает пачку сигарет, тянет одну к губам и обдаёт кончик пламенем зажигалки. Дым красиво развевается в воздухе, создавая сотни похожих оттенков, и незнакомец поспешно затягивается вновь. Когда он опускает руку с сигаретой, Саше становится заметным легкий тремор в его пальцах. «Или ещё один невротик», — с опозданием бежит мысль вслед за предыдущей. «Может, тоже художник?», — вспыхивает внутри надежда, или, что более вероятно, бред. Незнакомец выглядит одиноко в свете еле живого фонарного столба, но удивительно гармонирует и с пустующим двором, и с сигаретой, и с чёрной длинной толстовкой, едва ли не доходящей до самых пальцев. Судя по всему, единственный, с кем он не в гармонии — это он сам. Саша набирает в лёгкие воздух — что даётся на удивление сложно — и зовёт совсем негромко: — Эй. Парень неспешно оборачивается, словно будучи не слишком уверенным в том, что зовут именно его, но Саше уже откровенно плевать: У незнакомца сверхъестественно чёткая линия подбородка. А Саше резко хочется принести сюда свой холст и проверить, не мерещится ли ему это сходство незнакомца с только написанным портретом. Глаза такие же глубокие, прямолинейные, холодные, несмотря на тёплый медовый оттенок радужки; от тонких бледно-розовых губ веет самоуверенностью с нотками лёгкого высокомерия; однако для Саши главное в его лице — линия подбородка и скулы, которые в нарисованном виде показались ему совершенно неживыми. — Чего смотришь? — хмуря прямые брови, спрашивает вдруг парень. — Как Мона Лизу с бровями увидел, ей-богу. Он беспокойно переминается с ноги на ногу, явно тревожась по какому-то поводу. Саша впервые в жизни не соображает, что ответить. «Просто совпадение», — неуверенно навязывает он сам себе. — Переклинило, прости, — он кривит губы в неловкой полуулыбке и вопреки всем своим мыслям спрашивает: — Не холодно тебе? — Не-а, душно наоборот, — парень демонстративно указывает на свою теплющую толстовку. И действительно: в такой нельзя не перегреться при такой-то температуре воздуха. — А руки тогда чего дрожат? — Не знаю, всю жизнь так, — парень словно отмахивается от всего разговора в целом, предусмотрительно хочет остановить ещё не начавшуюся волну вопросов, пока не поздно. Саша недоверчиво оглядывает его с головы до ног, наблюдает за переливами настроения. Незнакомец проходит сквозь все оттенки серого и бежевого. Есть у Саши привычка, глядя на человека, гадать, как его зовут. Такое чудо наверняка должно иметь лаконичное, громкое имя: какой-нибудь «Максим» подошёл бы идеально. — Я Саша, — недолго думая, представляется он. — А тебя как звать? — Желательно никак, но раз уж тебе так знать хочется, Максим. Парень вновь выдыхает белый дым с самым серьёзным видом, делая вид, будто не замечает перемены в эмоциях Саши. «Ещё одно, — настороженно думает тот. — Это либо судьба, либо галлюцинации». — Теперь мне интересно, почему тебя колбасит от каждого моего слова, — задумчиво сознаётся Максим. — Я такой неожиданный? Саше неприятно чувствовать на себе издёвку, но он, тем не менее, слишком утомлён, чтобы придумывать себе оправдания. — Вроде того, да, — кивает он. — Я тебя случайно нарисовал. Максим наперекор собственному лёгкому удивлению раскрывает губы в совсем невоодушевлённом «ого». Саше казалось, этот факт привлечёт немного больше внимания. — И каким же образом? — поворачиваясь к Саше боком, спрашивает Максим. Саше наконец удаётся в полной мере прочувствовать холод, проделавший путь от стройной фигуры Максима до его окна. Ему неприятно от этого безразличия, хоть здравый смысл и кричит с тремя восклицательными знаками о том, что его никто не обязан выслушивать в четыре утра у подъезда, особенно незнакомец. Даже если он случайно этого незнакомца нарисовал, принуждать его к общению — не самая гуманная идея. Однако Саша ловко балансирует между ребячеством и одиночеством, поэтому и говорит вопреки ожиданиям Максима: — Я семь часов писал портрет и в конце решил, что людей с такими скулами не бывает. А тут ты появился со своими чётенькими чертами лица. Могу даже показать, ты как будто вылез из моего холста. Максим монотонно кивает, и никому не известно, какими мыслями занята его черепная коробка. — Показывай, — соглашается он бесцветно. Непонятно, что именно движет Сашей, но он добегает до своей комнаты и хватает холст только по краям, надеясь не задеть слой невысохшей краски. По дороге назад его посещает мысль о том, что всё это может быть хитрой уловкой Максима: воспользовавшись недолгим отсутствием Саши, он мог бы просто уйти от разговоров в самом прямом смысле. Тем не менее, подойдя к окну, Саша с облегчением видит, что ничего подобного не произошло. — Вот, — привлекает он внимание парня к себе, в вытянутых руках демонстрируя портрет. — Ебать, — незамедлительно следует реакция. Максим смотрит нечитаемым, возможно даже пустым взглядом, но что-то выдаёт его заинтересованность: то ли интонация, то ли прищур. — Так вот почему тебя переклинило. Саша кивает с толикой гордости. — Не каждый же день сначала рисуешь кого-то, а потом в лицо его видишь. — Действительно. Максим отчётливо видит себя на картине: выделяет правильно расставленные блики на тёмных кудрях, высокий лоб и даже едва различимые морщинки на нём. Отчего-то это его удивляет, несмотря на полное осознание того, как часто случаются совпадения. Он переводит взгляд на Сашу, — тот, видимо, устал физически, но только что подзарядился ментально — и уже не так сильно хочет сбежать. — У тебя линия подбородка просто нереально чёткая, — повторяет Саша, — как будто смотришь на неё с качеством 4k. — Да ты оды готов тут распевать моему лицу, я смотрю, — с крохотной долей обиды упрекает Максим. — Может, я как человек тоже ничего? Он не знает, на что конкретно обижается. Может, на то, что дальше приятной внешности комплименты никогда не заходили? Или на то, что с детства он не более чем «симпатичный» и «модник»? Максим не знает, и в своём незнании утопает на протяжении всей жизни. Однако сейчас, пожалуй, не лучшее время для раскапывания детских травм. — Ну дальше ты открываться особо не хочешь, так что... — пожимает плечами Саша. — Скажи спасибо, что я вообще тебе комплименты делаю, а то мало ли. — «Мало ли»? — смешливо переспрашивает Максим. — А ты что бы сделал под этим «мало ли»? — Нарисовал бы тебя голым и развесил бы по всему городу, — говорит Саша прежде, чем успевает раздумать. Брови Максима резко вздымаются вверх. — Тогда ты не только моему лицу будешь поклоняться, я правильно понимаю? Саша смущённо опускает голову и кладёт холст на стол позади себя. — Думаю, к схожести снова не будет вопросов... — бормочет Максим, искренне наслаждаясь этим смущением. — Почему ты так говоришь, как будто я реально собираюсь их рисовать? — А ты не собираешься? — ухмыляется Максим, уже ведя себя более привычно. И Сашу пробирает до самой глубины души этот самомнящий тон, заставляет резко выдохнуть прямолинейный взгляд, что сейчас так внимательно обводит его руки. У Саши, по словам учителя рисования, пальцы тонкие и грациозные, созданные для кистей и красок. В этих самых красках неравномерно выпачканы его ладони сейчас — не помешало бы смыть с них остатки окрылённой ночи как можно скорее. Максим рассматривает монохромные бежевые пятна на его руках, словно прикидывая, сколько сил Саша потратил на один такой портрет с нуля. Он как никто другой понимает, насколько сложен процесс создания картин — всё-таки не зря он на протяжении двух лет делил комнату общежития с художником. Известны ему и громкие самоуничижительные слова, и одержимость собственной задумкой, и маниакальное желание скупить весь магазин для творчества... Хоть он и видел эти приступы исключительно со стороны, это не мешало ему свыкнуться с идеями экспрессивного художника. К тому же, это простое принятие привело к самому настоящему пониманию. И теперь, стоя под Сашиным окном, Максим впервые за долгое время вновь думает: «Наверняка проспит целые сутки после такого». — Ты засмотрелся, — отмечает Саша. — Ты не ответил, — тут же реагирует Максим. Саша обречённо выдыхает, и, чуть осмелев, говорит: — Если соберусь, то только с натуры. «Хорошее предложение», — кивает Максим сам себе, его бледные губы трогает согласная полуулыбка. «Как скажешь», — бормочет он себе под нос, однако Саша слышит всё до последнего звука. Неловко. Где-то позади Саши раздаётся щелчок, и он судорожно вспоминает о том, что хотел попить чай буквально парой минут ранее. — Будешь чай? — спрашивает он и тут же ловит на себе заинтересованно-непонятливый взгляд. — Уже зовёшь к себе? — Ну, могу в окно чашку передать. — Валяй, — Максим пожимает плечами, параллельно прикидывая, дотянется ли он до окна, Зоркий глаз твердит, что нет ничего невозможного, и спустя минуту уточняющих вопросов по типу «тебе с молоком?», Максим уже тянется к бирюзовой фарфоровой кружке с дымящимся чёрным чаем. — Дотянешься? Саша, в лучшем случае, выльет пару капель напитка на Максимовы пальцы, но его старания этого не допустить заслуживают похвалы. Вряд ли через это окно когда-нибудь передавали горячий чай с лимоном. К величайшему счастью, кружка оказывается у Максима без лишних проблем. Фарфор неприятно обжигает влажные ладони, однако аромат чая, перемешавшийся с запахом сигаретного дыма, отзывается в душе необъяснимым спокойствием. — Не разлей, — говорит Саша непринуждённо, словно это не его руки только что норовили пролить сладкий напиток на собеседника. Максим кивает и вдыхает полной грудью. — Впервые собираюсь пить чай на улице из такой красивой посуды, — признаётся он. А кружка и вправду красива, её Саша расписывал самостоятельно. — Спасибо, сам раскрашивал, — улыбается он гордо. — Одно из старых хобби... И действительно: дома у него нет большого выбора посуды, но каждая из немногочисленных кружек и тарелок расписана по-своему. Например, та, что у Максима в руках, покрыта хаотичными розово-жёлтыми точками и линиями. Не то, чтобы Саше особо нравился разноцветный беспорядок на посуде, просто эту кружку он задумал расписать по-особенному. Зато теперь она чётко выделяется на фоне спокойных веточек сакуры, котов и целых портретов. Максиму нравится эта тяжёлая, и одновременно с этим невероятно лёгкая атмосфера этого непринуждённо-неловкого разговора. Саша пачкает бежевой краской свою кружку, сжимая её в руках крепко-крепко — а Максим, можно сказать, любуется. «Чудик», — думает он не то про нарисованного на его кружке рыжего мальчика с тонкими ручками, не то про самого Сашу. — А все художники такие странные? — вполголоса спрашивает Максим. — Какие странные? — тут же уточняет Саша. Максим задумывается на долю секунды. — Ну... ты напоминаешь мне моего соседа по комнате, — начинает он. — Вот эти твои дрожащие пальцы, рисование в три часа ночи, разноцветные пятна на ладонях.... Вы как один человек, вот серьёзно. — И это, по-твоему, странно? — спокойно спрашивает Саша. — А это не странно разве, что ты предложил мне чай с окна передать? — губы Макса трогает смешливая улыбка. Отчего-то у Саши внутри теплеет. — Это не самое странное, что я делал, — усмехается он. Максим заинтересованно заглядывает в его утомлённое лицо, как бы намекая — «я жду продолжения». Саша ловит этот взгляд с осознанием того, что ему теперь не выкрутиться. — А что самое странное тогда? — Ну... — тянет он, вспоминая свои самые безобидные проколы, — я со своей троюродной сестрой целовался... — произносит он и тут же видит, как Максим кривится и тянет отвращённое «фу-у». — Как это вообще произошло? — с неким негодованием в голосе спрашивает Максим. — Я просто из села... — незамедлительно оправдывается Саша под выжидающим взором собеседника. — Там людей мало, у нас последний звонок был. — А, ты её ещё на плечах нёс, ей двенадцать небось, — не сдерживается Максим и смеётся. Саше поистине весело наблюдать за этим «ожившим портретом», он принимает своё маленькое поражение и продолжает: — Нет, мы были в одном классе. Я очень много пил, помню. Ну я водку запивал ягуаром, мне кажется, это должно приниматься как оправдание в суде. Саша пожимает плечами, наблюдая, как Максим смеётся — искренне, заразительно (и где тот холодный незнакомец с начала знакомства?). — Вот, я просто вижу чьи-то губы, и ты понимаешь — я не могу ничего с этим сделать, мне семнадцать, — чуть ли не тараторит Саша. — Это в тот момент была для меня не сестра и даже не какая-то девочка — это был просто человек с губами, и я, нахуяренный, потянулся бы тогда к любым губам... — Даже к моим? — перебивает Макс. — Да твои потрясающие вообще, где мои семнадцать лет? — мгновенно отвечает Саша. — Да и стал бы я рисовать стрёмные губы, по-твоему? Максим самодовольно улыбается. — Я учту твои слова, — от голоса вновь веет лёгким высокомерием, и Саша недоверчиво глядит в чужие глаза. «И как умудряется так меняться за считанные секунды?», — недоумевает Саша. Темнота ночи постепенно отступает с началом рассвета, а у него словно и усталость отступила. Как-никак, его «шедевр», до появления Макса названный «сомнительным», сейчас кажется таким правильным, словно Саша в нём и не разочаровывался. Он не хочет, чтобы это совпадение, больше похожее на самое настоящее волшебство, оборвалось на запятой. Максим ему интересен до мурашек по коже, и теперь не только как живая версия его картины. «Может, я как человек тоже ничего?» Саша откровенно не знает, какой Максим человек, но ему определённо хотелось бы знать о нём хоть немного больше. Его чарует медовый взгляд и застывшая на чужом лице полуулыбка, с каждой секундой потребность узнать его получше становится всё сильнее. — Ты опять завис, — констатирует Максим. — Дашь свой инстаграм?

***

Саша проснётся в темноте, совсем неудобно устроившись на кровати. В руке он обнаружит кисть, на мольберте — портрет, похожий на нового знакомого, а в голове будет мигать одна только паническая мысль: «Нет, это не может оказаться сном». Пытаясь найти подтверждение этой мысли, он откроет инстаграм, только чтобы облегчённо выдохнуть. maxzajac, 0:23: ещё спишь? maxzajac, 1:18: надеюсь, ты ещё спишь, а не просто игноришь, а то обидно после фразы про губы получать игнор. maxzajac, 2:44: нет ну это уже реально дохуя сна, ПРОСЫПАЙСЯ, а то буду стучать в окно!! maxzajac, 2:51: ну всё, я иду стучать. В следующую секунду он услышит столкновение небольшого камешка (?) с его окном и решит, что приятнее звука он никогда не слышал. maxzajac, 2:57: выходи, докажу тебе, что я и как человек ничё такой ;)